похороны и пустой взгляд
Дни после трагедии слились для Ламина Ямаля в единую, мучительную полосу. Он существовал, но не жил. Его тело двигалось по инерции, выполняя простейшие функции – дышать, моргать, перемещаться в пространстве. Но его разум, его душа, казалось, остались там, на краю того обрыва, в тот момент, когда его пальцы скользнули по ее коже. Тишина, наступившая после рокового всплеска, преследовала его повсюду, заглушая все остальные звуки мира. Он почти не спал, а если и засыпал на несколько минут, то видел кошмары, в которых снова и снова переживал тот момент, протягивая руку, но не в силах удержать ее. Его лицо, еще недавно озаренное юношеской бравадой и веселой усмешкой, теперь было бледным, осунувшимся, с глубокими тенями под глазами. В них не было ни слез, ни гнева, ни даже отчаяния – только абсолютная пустота.
Приближался день похорон. Это была неизбежная, страшная реальность, которую Ламин пытался игнорировать, но она нависала над ним, как грозовая туча. Эктор, Мелина, Пау и Мартина старались быть рядом с ним каждую минуту. Они приносили ему еду, пытались разговаривать, просто сидели рядом в молчании, надеясь, что их присутствие хоть как-то облегчит его боль. Но Ламин был недосягаем. Он отвечал односложно, если отвечал вообще. Его взгляд был устремлен куда-то сквозь них, в бесконечную даль, где, видимо, находилась только боль и воспоминания.
«Он как будто не здесь, Мелина», — шептала Мартина, наблюдая за Ламином, который сидел в кресле, глядя в одну точку. — «Я никогда не видела его таким. Он... погас».
Мелина кивнула, ее глаза были полны сострадания. «Ему нужно время. Такую потерю невозможно пережить за несколько дней. Он словно заперся внутри себя».
Эктор и Пау, которые пытались отвлечь Ламина разговорами о футболе, о чем угодно, чувствовали то же самое бессилие. Он не реагировал. Ни на что.
День похорон был пасмурным, будто само небо плакало вместе с ними. Кладбище было наполнено людьми: семья Мейт, ее друзья, коллеги, а также многочисленные представители футбольного мира, пришедшие выразить соболезнования Ламину и его друзьям. Все они знали историю их любви, начавшейся с такой яркой неприязни и расцветшей в такую глубокую привязанность.
Ламин стоял у могилы, как каменное изваяние. Он был одет в строгий черный костюм, который казался ему чужим и тяжелым. Его волосы были аккуратно причесаны, но это не могло скрыть внутреннего хаоса. Он не плакал. Слезы высохли, а может, просто не могли найти выхода из его окаменевшего сердца. Его глаза, обычно такие живые и выразительные, теперь были стеклянными, пустыми, отражая лишь серую пелену неба. Он слушал слова священника, слова соболезнования, но ни одно из них не доходило до его сознания. Они были лишь фоновым шумом в его оглушительной тишине.
Эктор стоял рядом, его рука лежала на плече Ламина, пытаясь передать хоть толику поддержки. Пау, сгорбившись, выглядел потерянным. Мелина и Мартина плакали, прижавшись друг к другу, их слезы были единственным выражением горя, которое позволял себе Ламин.
Он смотрел на гроб, который опускали в землю. В этот момент ему показалось, что он видит ее снова – ее волосы цвета меди, ее озорные глаза, ее яркую, живую улыбку, которая так часто сопровождалась его собственной веселой усмешкой. Он вспомнил, как она смеялась над его шутками, как ее глаза светились, когда он рассказывал о своих футбольных мечтах, как она подшучивала над ним, а он в ответ лишь широко улыбался. Все эти моменты, которые казались такими реальными, теперь были лишь призраками, ускользающими, не дающими ухватить себя.
Когда церемония закончилась, и люди начали расходиться, Ламин остался стоять на месте. Он не мог уйти. Казалось, если он отойдет, то окончательно потеряет последнюю связь с Мейт. Эктор и Пау подошли к нему.
«Ламин, идем», — мягко сказал Эктор, его голос был полон скорби. — «Тебе нужно отдохнуть».
Ламин медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по лицам друзей, но не задержался ни на одном. Он не видел их, он видел только пустоту.
«Она там», — прошептал он, его голос был хриплым, едва слышным. — «Моя... гармония. Моя... усмешка».
Это было все, что он смог сказать. Эти слова, сказанные так тихо, пронзили сердца его друзей острее, чем любой крик. Они понимали, что он потерял не просто любимую. Он потерял свою часть души, свою способность радоваться, свою легкость. Он потерял ту, кто была его "веселой усмешкой", и теперь эта усмешка исчезла с его лица, сменившись выражением глубочайшей, неизбывной печали.
Они осторожно увели его от могилы, поддерживая под руки, словно он был старик. Каждый его шаг был тяжелым, словно он нес на себе невыносимую ношу. Он продолжал жить, но казалось, что его душа осталась там, на кладбище, рядом с той, кого он так сильно любил. В его мире, некогда наполненном шумом болельщиков, ярким светом прожекторов и звонким смехом, теперь царила лишь оглушительная, давящая тишина. И этой тишине не было видно конца.