Глава 44. Пропажа
Северная граница Иридесценса всегда была суровой. Скалы, вечные снега, ледяной ветер, который пробирал до костей даже сквозь магические барьеры, — здесь не строили городов, не растили детей, не ждали гостей. Только форты, сторожевые башни и гарнизоны, где служили те, кому нечего было терять, или те, кто добровольно выбрал эту глушь, подальше от столичной суеты и дворцовых интриг.
Вильям Навия служил здесь уже несколько лет. Он знал каждый перевал, каждую тропу, каждый камень, каждую пещеру, где можно укрыться от бури. Знал своих людей — сорок человек, сорок жизней, которые доверяли ему, своему командиру. Знал их имена, их истории, их слабости и сильные стороны. Знал, кто из них храпит во сне, кто пишет письма невесте каждую неделю, кто боится высоты, а кто — темноты.
Он знал, что граница беспокойна. Уже несколько недель приходили донесения о странных тенях, о пропавших патрулях, о животных, которые умирали без видимых ран, с выражением нечеловеческого ужаса в остекленевших глазах. Старые солдаты, те, что служили здесь по двадцать-тридцать лет, хмурились и качали головами. «Не к добру», — говорили они и сплёвывали в снег.
Но к такому Вильям готов не был.
Они пришли на рассвете.
Сначала — тишина. Слишком глубокая, слишком неестественная для гор, где всегда завывал ветер, кричали птицы или шумели осыпающиеся камни. Вильям проснулся за минуту до того, как эта тишина стала невыносимой, — старая привычка, выработанная годами службы. Он лежал, глядя в низкий потолок бревенчатого барака, и чувствовал, как внутри нарастает тревога. Что-то было не так. Что-то очень, очень не так.
Он встал, натянул форму, вышел наружу — и замер.
Над горами вставало солнце, но его свет был странным, будто приглушённым, словно сквозь грязное стекло. Тени лежали не там, где должны были. Они были длиннее, темнее, и они... двигались.
— Тревога! — заорал Вильям, и его голос разорвал тишину, как удар хлыста. — Подъём! Всем занять позиции!
Люди выбегали из бараков, на ходу натягивая доспехи, хватая оружие. Кто-то ещё не проснулся до конца, кто-то матерился, кто-то молился. Вильям видел их лица — молодые, старые, испуганные, решительные. Его люди. Его ответственность.
И потом они вышли.
Умбры появились из теней, которых здесь не должно было быть. Сотни. Тысячи. Чёрные, текучие, меняющие форму, они двигались не как живые существа — как сама тьма, обретшая волю и голод. У них не было лиц, только горящие жёлтые глаза, которые, казалось, смотрели прямо в душу, и рты, которые открывались в беззвучном крике, от которого кровь стыла в жилах.
— Огонь! — скомандовал Вильям, и его голос не дрогнул. — Держать строй! Не дайте им прорваться к форту!
Маги ударили первыми. Огненные шары срывались с ладоней, врезались в чёрную массу, взрывались, разбрасывая горящие ошмётки. Ледяные копья пронзали тварей насквозь, пригвождая к мёрзлой земле. Воздушные лезвия, невидимые и смертоносные, косили ряды наступающих, как траву.
Умбры горели. Они рассыпались пеплом, чёрным и жирным, который падал на снег и шипел, прожигая его до самой земли. Но на место каждого павшего вставали трое новых. Они не знали страха. Не знали боли. Не знали сомнений. Они знали только голод — древний, неутолимый, бесконечный.
Ряды защитников дрогнули. Кто-то закричал — не от раны, от ужаса, когда увидел, как умбр вцепился в лицо его товарища и начал высасывать саму жизнь. Это было не просто убийство — это было опустошение. Тело солдата обмякло, глаза потухли, кожа стала серой. А через секунду оно поднялось снова — с чёрными венами, пустыми глазницами и безумной улыбкой, обнажающей зубы, которые стали острыми, как у хищника.
Оно бросилось на своих.
— Рубить одержимых! — рявкнул Вильям, и его меч, зачарованный против тёмных тварей, рассёк грудь бывшего соратника. Тот рухнул в снег, больше не поднимаясь. Вильям не позволил себе думать о том, кого только что убил. Не сейчас. Потом. Если будет это «потом».
Бой длился вечность. Время потеряло смысл — остались только удары, крики, кровь и пепел. Снег стал чёрным от гари и красным от крови. Люди падали один за другим. Вильям сражался в первых рядах, и его синяя магия воды превращалась в лёд, который пронзал тварей насквозь, разрывая их на куски. Он кричал приказы, подбадривал выживших, тащил раненых в укрытие, закрывал собой тех, кто уже не мог сражаться. Он делал всё, что мог. Всё, что было в человеческих силах.
Но этого было мало.
Слишком мало.
К полудню от его отряда осталась половина. К вечеру — десять человек. Десять из сорока. Они отступили в ущелье — узкое, каменистое, где твари не могли окружить их разом. Вильям надеялся задержать их здесь, выиграть время, дождаться подкрепления. Но подкрепление не пришло.
Умбры не пошли за ними. Они просто... исчезли. Растворились в тенях скал, оставив после себя мёртвую тишину и пепел, который медленно оседал на окровавленный снег.
Вильям стоял среди павших, тяжело дыша. Его форма была изорвана в клочья, на лице — кровь, своя и чужая, на руках — мозоли и ожоги от магии. Он смотрел на тела своих людей — тех, с кем ел из одного котла, спал в одном бараке , смеялся над глупыми шутками, — и чувствовал, как внутри что-то ломается. Не кость — душа.
Но он не мог позволить себе сломаться. Он был командиром. Он должен был выжить и доложить. Должен был вывести оставшихся. Должен был...
Он закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Ледяной воздух обжёг лёгкие, но помог.
— Собираем раненых, — сказал он, и его голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Уходим через восточный перевал. Калис, возьми левый фланг. Рен — правый. Остальные — в центр. Идём быстро, не останавливаемся.
Они двинулись в ночь.
Они шли всю ночь.
Десять выживших — израненных, измученных, но живых. Вильям вёл их через восточный перевал, тот самый, который знал как свои пять пальцев. Узкая тропа между отвесными скалами, где ветер выл как раненый зверь, а снег лежал по пояс. Идти было тяжело, почти невозможно, но они шли. Потому что останавливаться было нельзя. Потому что где-то позади, в темноте, всё ещё таились тени.
Калис, маг растений, шёл первым. Его лицо, обычно весёлое и беззаботное, сейчас было серым от усталости и застывшей тревоги. Он вытягивал руки, и из мёрзлой земли, пробивая снег и лёд, выползали тонкие лианы — они ощупывали путь впереди, искали ловушки, проверяли, нет ли под снегом трещин или пустот. Калис не говорил ни слова, только иногда тихо ругался сквозь зубы, когда лианы натыкались на камни или лёд.
Рен прикрывал тыл. Его огненная магия сейчас была единственным источником света и тепла. Она держала на ладони небольшой, но жаркий огонь, готовый в любой момент превратиться в стену пламени. Её глаза, сухие и сосредоточенные, не упускали ни одного движения в темноте. Он не говорил о том, что чувствует. Он вообще редко говорил о чувствах. Но Вильям знал: внутри него горит та же ярость, что и в нём. Ярость, которая не даёт упасть, даже когда ноги уже не держат.
Остальные семеро — те, кто выжил после дневной бойни, — шли в центре. Кто-то хромал, кто-то прижимал к груди сломанную руку, кто-то просто переставлял ноги на автопилоте, уже не чувствуя ни холода, ни боли, ни страха. Они доверяли своему командиру. Они верили, что он выведет их.
Вильям шёл рядом с ними, иногда подбадривая, иногда просто кладя руку на плечо. Он знал: слова сейчас не нужны. Нужно просто идти.
Он ошибся.
Умбры ждали их в том самом ущелье, которое должно было стать спасением.
Они вышли из теней скал, когда отряд был уже на середине пути. Не напали сразу — окружили. Медленно, почти лениво, как хищники, уверенные в своей добыче. Сотни жёлтых глаз зажглись в темноте со всех сторон — сверху, снизу, справа, слева. Они были везде.
Вильям остановился. Сердце пропустило удар, потом ещё один. Он смотрел на эти глаза — горящие, голодные, безжалостные, — и понимал: это конец.
Он повернулся к своим людям. Их лица — бледные пятна в темноте. Кто-то уже понял. Кто-то ещё надеялся. Кто-то просто устал настолько, что ему было всё равно.
— Принять бой, — сказал Вильям, и его голос прозвучал спокойно, почти буднично. — Дёшево не продаваться.
Они сражались как звери.
Калис выпустил всю свою силу разом — лианы, толстые как руки, вырвались из-под снега, оплетая умбров, сжимая их, разрывая на части. Он кричал что-то — не слова, просто крик, в котором были и ярость, и боль, и отчаяние. Одна из тварей прорвалась сквозь лианы и вцепилась ему в плечо. Калис зарычал, схватил её голыми руками и разорвал пополам, даже не заметив, что его собственная кровь уже течёт по рукаву.
Рен стоял спиной к спине с Вильямом, и её огонь превращал умбров в пепел. Каждое движение — точное, выверенное, смертоносное.
Остальные — те, кто ещё мог держать оружие, — бились рядом. Кто-то падал и уже не вставал. Кто-то, уже раненный, продолжал наносить удары, пока не терял сознание. Кто-то, видя, что конец близок, обхватывал умбра руками и взрывал себя вместе с ним, забирая с собой ещё нескольких тварей.
Вильям видел всё это. Видел, как умирают его люди. Его семья. И ничего не мог сделать.
Он рубил, колол, резал, замораживал. Его меч стал продолжением руки, а магия — дыханием. Он не чувствовал усталости, не чувствовал боли, не чувствовал ничего, кроме холодной, ясной решимости: «Убить как можно больше. Дать остальным шанс уйти».
А потом удар. В спину.
Он не сразу понял, что произошло. Просто мир вдруг накренился, и ноги перестали держать. Он упал на одно колено, потом на второе. Посмотрел вниз и увидел лезвие, торчащее из живота. Кровь текла по форме, по рукам, капала на снег, и снег шипел, впитывая её.
Он обернулся — медленно, как во сне.
Сзади стоял Мартен. Один из его солдат. Молодой парень, который писал письма невесте каждую неделю. Он пал ещё утром, в первой атаке. Вильям сам видел, как умбр высосал его жизнь. А теперь Мартен стоял здесь — с чёрными венами, пустыми глазами и безумной улыбкой, обнажающей острые зубы.
— Командир, — сказал он, и его голос был чужим, скрежещущим. — Не хотел умирать один.
Он выдернул лезвие. Вильям рухнул лицом в снег.
Боль пришла не сразу. Сначала — холод. Потом — темнота, накатывающая волнами. Потом — крики. Кто-то звал его по имени. Кажется, Рен. Кажется, Калис. Он хотел ответить, но изо рта вырвался только хрип и кровь.
Он лежал на снегу, чувствуя, как жизнь уходит из тела. Не быстро, не мгновенно — медленно, по капле, как вода из треснувшего кувшина. Он видел звёзды над головой — яркие, холодные, равнодушные. Видел, как тени сражаются вокруг. Видел, как Рен прорывается к нему, а Калис прикрывает его , отбиваясь от наседающих тварей.
«Уходите, — хотел крикнуть он. — Уходите, спасайтесь. Оставьте меня».
Но голоса не было.
Тьма накатывала. Он видел лица. Мама — как она улыбалась, когда он приезжал домой на побывку. Папа — как он молча жал ему руку, и в этом жесте было больше слов, чем в любых речах. Анила. Сестрёнка. Та, которую он обещал защищать. Та, ради которой был готов на всё.
«Прости, — подумал он. — Прости, что не уберёг. Прости, что не вернусь. Прости...»
Тьма сомкнулась.
Калис подхватил его на руки. Вильям уже не чувствовал ни движения, ни холода, ни боли. Только пустоту. Только тишину.
— Держись, командир! — кричал Калис, и его голос срывался, ломался, превращался в рыдание. — Мы почти ушли! Держись, слышишь?! Ты не можешь! Не можешь!
Рен бежал рядом, отбиваясь от последних тварей. Его огонь почти погас — сил не осталось. Но он всё равно сражалась. Потому что не могла иначе. Потому что он был его командиром.
Они вырвались из ущелья. Умбры почему-то не преследовали — может, потеряли интерес, может, получили другой приказ. Калис упал на колени прямо в снег, всё ещё прижимая к себе тело Вильяма. Рен рухнул рядом, хватая ртом ледяной воздух.
— Вильям, — позвала он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Вильям, открой глаза. Посмотри на меня. Вильям!
Он не отвечал. Его лицо было белым, как снег. Грудь не вздымалась. Кровь уже не текла — просто потому, что течь было нечему.
Калис прижал ухо к его груди. Долго слушал. Потом поднял глаза на Мию. В его взгляде был ужас.
— Я не слышу сердца, — прошептал он. — Мия... я не слышу...
Она не ответила. Просто взяла руку Вильяма — холодную, безжизненную — и прижала к своей щеке.
— Ты не можешь, — сказал Рен тихо. — Ты не имеешь права.
Калис снова прижался ухом к его груди. Слушал. Минуту. Две. Три.
И вдруг — вздрогнул.
— Подожди, — выдохнул он. — Подожди... я что-то слышу. Слабое. Очень слабое. Но...
Он поднял глаза на Мию. В них была надежда — безумная, отчаянная, почти нереальная.
— Он жив. Еле-еле. Но жив.
Мия закрыла глаза. Из груди вырвался то ли вздох, то ли всхлип. Она всё ещё прижимала его руку к своей щеке.
— Тогда идём, — сказала она, и её голос снова стал твёрдым. — Идём. Мы его вытащим. Мы обязаны.
Они поднялись. Калис снова взял Вильяма на руки. Мия пошла вперёд, освещая путь последними искрами угасающего огня.
А позади них, в ущелье, догорали остатки костров и тел. И где-то там, среди пепла и снега, осталась часть души каждого из них.
***
Где-то далеко, в другом месте, Анила стояла на балконе дворца и смотрела на звёзды. Она не знала, что в этот самый миг её брат балансировал на грани между жизнью и смертью. Не знала, что его сердце, такое сильное, такое родное, замерло на долгие, бесконечные секунды, а потом — вопреки всему — забилось снова.
Но она вздрогнула. Без причины. Просто холод прошёл по спине, и внутри что-то оборвалось, а потом — так же внезапно — отпустило.
Она прижала ладонь к груди. «Что это?»
Ответа не было. Только звёзды, равнодушные и далёкие. Только ветер, холодный и колючий. Только тишина.
А там, на севере, двое выживших несли на себе тело, которое почти перестало быть живым. И никто не знал — даже они сами, — донесут ли они его до помощи.
И забьётся ли его сердце снова.
Весть пришла на исходе дня.
Анила стояла у окна в отведённых ей покоях, глядя на заснеженный сад, и пыталась заставить себя поесть. Еда на подносе давно остыла — суп, хлеб, кусок мяса, — но она не чувствовала голода. Только пустоту внутри и странную, тянущую тревогу, которая поселилась в груди ещё утром и не отпускала.
Дверь открылась без стука. Она обернулась — и по лицу Рейнара поняла всё.
Он был бледен. Нет, не просто бледен — бел, как снег за окном. Его глаза, обычно холодные и непроницаемые, сейчас были... другими. В них стояло то, чего она никогда не видела у него раньше. Страх. Не за себя — за неё. И сочувствие. Огромное, тяжёлое, невысказанное.
— Анила, — сказал он, и его голос дрогнул. — Твой брат...
Она не услышала остального.
Шум в ушах. Громкий, нарастающий, как прибой. Он заглушил всё — слова Рейнара, стук её сердца, дыхание. Мир вокруг стал дёрганым, нереальным, как в замедленной съёмке. Она видела, как шевелятся его губы, но не слышала ни звука. Только этот шум. Только пустоту.
А потом — осознание. Острое, как лезвие, входящее под рёбра.
Нет.
Нет, нет, нет.
Она покачала головой. Медленно, неверяще.
— Нет, — сказала она вслух, и её голос был чужим, механическим. — Не может быть. Ты ошибаешься. Это ошибка. Этого не может быть.
Рейнар шагнул к ней, протянул руку. Она отшатнулась.
— Не трогай меня.
— Анила...
— Я сказала — не трогай!
Её голос сорвался на крик. Она сама не узнала его — высокий, ломкий, отчаянный. Она прижала ладони к ушам, будто это могло заглушить правду, будто это могло вернуть время вспять.
Но правда уже вонзилась в неё, как отравленная стрела. И яд растекался по венам, отравляя каждую клетку.
Вильям. Её брат. Её защитник. Её самый родной человек на всём белом свете. Тот, кто дурачился с ней в детстве, кто учил её плавать, кто писал смешные письма, кто угрожал принцу — вчера, здесь, в этом самом дворце. «Если ты её обидишь, я тебя найду».
Она не могла. Не могла поверить. Не могла принять.
— Ещё ничего не известно, — сказала она, и её голос стал твёрдым, почти спокойным. Пугающе спокойным. — Ты сказал — пропал. Не погиб. Пропал. Это значит, что он может быть жив. Я пойду. Я найду его.
Она рванулась к двери. Рейнар преградил путь.
— Анила, подожди. Там опасно. Умбры...
— Мне всё равно! — она посмотрела на него, и в её глазах он увидел то, что заставило его отступить. Не ярость. Не боль. Что-то другое. Что-то, похожее на бездну. — Я иду. И ты меня не остановишь.
Он не остановил. Просто отошёл в сторону и сказал:
— Тогда я с тобой.
Она не ответила. Уже не слышала.
Портал. Вспышка света. Холод.
Север встретил её тишиной.
Она вышла из портала и замерла. Вокруг — белое безмолвие. Снег, снег, снег — насколько хватало глаз. Он падал и падал, крупными хлопьями, застилая всё вокруг. Она не видела ни гор, ни ущелий, ни следов боя. Только белое. Только пустое.
— Вильям! — крикнула она. Голос утонул в снежной пелене, даже эха не было. — Вильям! Вильям!
Тишина.
Она пошла вперёд, проваливаясь по колено в снег. Холод обжигал, но она не чувствовала. Только пустоту внутри и этот крик, который рвался наружу снова и снова.
— Вильям! Вильям! Вильям!
Она не знала, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Вечность? Она просто шла и кричала, пока голос не стал хриплым, а потом — почти беззвучным.
И тогда она остановилась.
«Он под снегом. Может быть, он здесь. Может быть, он лежит где-то под этим белым саваном, истекает кровью, замерзает, ждёт меня. А я не могу его найти».
Она подняла руки. И позволила магии течь.
Вода. Её первая, родная стихия. Она призвала её из глубин, из-подо льда и снега, из самой земли. Вода поднялась, тёплая, живая, и начала растапливать снег. Верхний слой, потом второй, потом третий. Снег таял, обнажая землю — чёрную, мёрзлую, вперемешку с пеплом.
Пепла было много. Очень много.
Она шла и топила снег. Шла и кричала. Шла и вспоминала.
Как он нёс её на плечах, когда она была маленькой и устала идти. Как смеялся над её первыми попытками создать ледяную скульптуру — «это не лебедь, Анила, это утка после драки». Как обнимал её перед отъездом в Академию и шептал: «Ты справишься, сестрёнка. Ты у нас сильная».
Сильная. Да. Она была сильной. Но сейчас эта сила ничего не могла изменить.
Она упала на колени прямо в растаявшую воду, перемешанную с пеплом. Холод наконец добрался до неё — или это был не холод, а что-то другое. Боль. Безумная, невыносимая, разрывающая изнутри. Она обхватила себя руками и закричала — не слова, просто крик. Долгий, хриплый, отчаянный.
Она не верила. Не могла поверить. Не хотела.
«Он жив. Он должен быть жив. Он не мог меня бросить. Не мог».
Кто-то опустился рядом на колени. Тёплые руки легли на её плечи, притянули к себе. Запах грозы и хвои. Рейнар. Он молчал, просто держал её, пока она кричала и вырывалась, а потом затихла, обессиленная, прижавшись к его груди.
— Я не уйду, — прошептала она. Губы не слушались, голос был чужим. — Я не уйду, пока не найду его. Я буду искать. Я растоплю весь этот проклятый снег. Я...
— Мы найдём его, — перебил Рейнар. Его голос был тихим, но твёрдым. — Живого или... мы найдём его. Обещаю.
Она подняла голову, посмотрела на него. В его глазах — та же боль, та же ярость, та же решимость.
— Мы уничтожим их, — сказал он. — До последнего. За каждого павшего. За твоего брата. За всех. Мы будем мстить. Я клянусь тебе.
Она смотрела на него — и видела не принца, не жениха по принуждению. Она видела человека, который был готов идти за ней в ад. Который держал её сейчас, когда она рассыпалась на куски. Который обещал то, что она хотела услышать больше всего на свете.
Она кивнула. Медленно, тяжело.
— Хорошо, — сказала она, и её голос был пустым, но в этой пустоте уже зарождалось что-то новое. Не надежда. Не вера. Холодная, ясная решимость. — Тогда идём. У нас много работы.
Он помог ей встать. Она пошатнулась, но устояла. Посмотрела на бескрайнее белое поле, которое ещё предстояло растопить, обыскать, перевернуть вверх дном.
Где-то там, под снегом и пеплом, был её брат. И она найдёт его.
Чего бы это ни стоило.