Глава 6: Новая жизнь
Бьянка лежала на кровати в гостевой комнате, ее тело била мелкая дрожь. В глазах плескался загнанный страх, она шарахалась от каждого шороха, словно ожидая неминуемой беды. Ее взгляд то и дело скользил к перебинтованной руке, а затем инстинктивно опускался на округлившийся живот, который она бережно прикрывала ладонями, словно пытаясь создать невидимую защиту для своего ребенка.
Рядом сидела Микаэла, стараясь излучать спокойствие, хотя внутри бушевала ледяная паника. Перед ней лежала жена человека, чьи руки обагрены кровью ее родителей, чье безумие не раз пыталось оборвать и ее собственную жизнь. Эта мысль парализовала ее, горечь потери близких и животный страх перед дядей с новой силой сдавили горло.
Она понимала, что Бьянка пережила ужасное потрясение, и каждое ее движение, каждый взгляд лишь усиливал чувство неотвратимой опасности. Микаэла терпеливо ждала, не торопя ее, позволяя той самой решить, когда она будет готова заговорить, но каждая секунда ожидания казалась вечностью, наполненной зловещим предчувствием.
Наконец, Бьянка сделала глубокий, дрожащий вдох и медленно повернула голову к Микаэле. В ее глазах плескался страх, и в них мелькнула слабая надежда, смешанная с глубоким недоверием.
— Заодно с дядей? — тихо спросила Микаэла, ее брови нахмурились. В голосе звенел не только вопрос, но и плохо скрытый ужас. — Это какая-то ловушка?
Бьянка вздрогнула и отшатнулась, словно слова Микаэлы были болезненным ударом. Она с трудом покачала головой, и по ее щеке скатилась одинокая слеза.
— Нет... — выдохнула она, голос еле слышался, полный боли и отчаяния. — Я... я бежала от него. Он... он не всегда был таким. Когда мы встретились... Алан был совсем другим. Он был моим миром, понимаете? У нас было столько планов...
Она замолчала на мгновение, взгляд словно пытался удержать ускользающие воспоминания.
— Почему он... почему он такой? — снова спросила Микаэла, голос был надломлен.
— Я не знаю... это началось после рождения Олив... нашей первой дочери. Ей сейчас два года. И вот тогда... тогда все и началось меняться, — прошептала Бьянка, ее глаза затуманились. — Он словно стал другим человеком. Его глаза... в них появился какой-то странный огонь. Он бредил властью, какой-то невероятной силой...
"Власть? Сила?"
В голове Микаэлы всплыли обрывки записей из пожелтевшего блокнота матери. Что-то о ребенке до двух лет, о кулоне и огромной силе. Это знание вызвало в ней смятение и первобытный ужас. Она инстинктивно посмотрела на округлившийся живот Бьянки.
Если ради старшей дочери он был готов на такое, то что он сделает теперь, когда есть еще один шанс?
Холодная дрожь пробежала по ее спине.
Бьянка вздохнула, по ее щеке катились слезы.
— Когда я случайно услышала, как он говорил... о вашей семье... о том, что он сделал... он не показывал ни малейшего сожаления. Ничего! А Олив... она сейчас у его матери. Я надеялась... глупая... что ради нее он не станет делать ничего ужасного. Но потом... я узнала, что жду еще одну девочку... и он словно обезумел. Стал еще хуже. Я случайно услышала его разговоры... о тебе... о том, что он планирует... Я поняла, что должна бежать. Ради этого ребенка.
Бьянка задрожала, вспоминая пережитый ужас. Микаэла перевела взгляд на ее перебинтованную руку, на секунду замерев от отвращения.
— Твоя рана... — тихо произнесла она, в ее глазах отразилась не только жалость, но и ужас от осознания жестокости Алана.
Бьянка вздрогнула и прижала руку к себе.
— Он нашел меня... Я пыталась убежать... а он... он выстрелил. Ранил меня. Тогда я поняла, что все кончено. Что того Алана, которого я любила, больше нет. Он... он следил за тобой, Микаэла. Я видела твои фотографии в доме... Он был одержим тобой. Но я никогда не думала, что мы встретимся вот так...
По мере рассказа Бьянку то бросало в жар, то бил озноб.
Внезапно она почувствовала странное тепло, расползающееся по бедрам, и с ужасом увидела, как простыня под ней медленно окрашивается в алый цвет. Стресс и пережитое дали о себе знать самым страшным образом — началось кровотечение, а следом за ним пришли и преждевременные схватки.
Паника захлестнула Бьянку. Она судорожно вцепилась в руку Микаэлы, молящим взглядом умоляя о помощи. Микаэлу пронзил леденящий ужас при виде крови, осознание хрупкости жизни и беспомощности Бьянки в руках ее безумного мужа.
— Ее нужно везти в больницу! — решительно сказала Диана, увидев кровь.
— Пожалуйста... не надо в больницу, — прошептала она, ее голос дрожал от страха и боли. — Он... он найдет меня там. Он страшный человек, Микаэла. У него везде связи... он не остановится ни перед чем, чтобы забрать эту девочку. Пожалуйста... помоги мне...
Микаэла посмотрела на Диану, в голове лихорадочно мелькали мысли. Отчаяние и ужас сковали ее. Встреча с Бьянкой открыла новую, пугающую грань безумия ее дяди, и теперь она чувствовала себя еще более беззащитной перед лицом надвигающейся угрозы.
— Диана... ты же рассказывала, что помогала своей сестре... может быть...
— Это было совсем другое дело! — возразила Диана, ее лицо выражало крайнее беспокойство. — Ей нужна квалифицированная помощь!
— Алан найдет ее там. Мы не можем ее туда везти. — тихо сказала Микаэла, чувствуя отчаяние Бьянки. Ее собственное сердце бешено колотилось от страха, но она старалась сохранить хотя бы видимость хладнокровия. – Просто вызовите скорую. Быстрее. Сейчас на улице такой ливень, что они могут ехать целую вечность.
Состояние Бьянки стремительно ухудшалось, крики боли сменялись стонами, схватки разрывали ее тело все сильнее. Преждевременные роды стали безжалостной реальностью.
Микаэла в панике металась по комнате, ее руки дрожали, она хваталась то за один предмет, то за другой, совершенно не зная, как помочь, чувствуя себя беспомощной свидетельницей чужой муки.
Бьянка, лежа на окровавленной простыне, срывающимся шепотом, полным отчаяния, вновь и вновь умоляла не везти ее в больницу. В ее глазах плескался такой непоколебимый ужас перед мужем, что казалось, сама смерть была для нее меньшим злом.
Собрав последние крохи самообладания, Микаэла крикнула, зовя на помощь горничных. Диана, самая старшая, с решительным видом быстро взяла ситуацию под свой контроль, отдавая четкие, отрывистые указания, торопливо готовя простыни, полотенца. Микаэла лишь беспомощно следовала ее командам, принося воду, подкладывая ткани, стараясь хоть чем-то облегчить страдания Бьянки.
Время тянулось мучительно долго. За окном бушевала осенняя стихия: яростный ливень хлестал по стеклам, завывал пронизывающий ветер, словно оплакивая чью-то беду. В сгущающихся вечерних сумерках дом казался оторванным от всего мира. Наконец, пронзительный крик разорвал тишину — родилась девочка, крохотная, беззащитная комочек жизни.
Маленькое тельце положили на грудь Бьянки. Слабыми пальцами она гладила сморщенное личико, что-то шептала, и в ее измученном взгляде было столько любви и такой глубокой, невыносимой боли:
"За что этому крошечному созданию выпало столько страданий?"
Бьянка с трудом повернула голову к Микаэле:
— Патриция... это твоя сестра... Микаэла.
Слезы безудержно текли по ее щекам, и Микаэла тоже плакала, глядя на эту новую, такую хрупкую жизнь, возникшую словно луч света после стольких потерь и мрака. Бьянка судорожно сжала руку Микаэлы:
— Пожалуйста... присмотри за ней... я тебя умоляю... Ты единственная... кто по-настоящему позаботится о ней...
Слезы душили ее, но она продолжала нежно гладить крохотную головку, которая тихонько кряхтела на ее груди.
Микаэла дрожащей рукой вытерла слезы и твердо произнесла, глядя Бьянке в глаза:
— Обещаю... клянусь... я всегда буду рядом с ней. С ней ничего не случится.
Но радость оказалась лишь мимолетным миражом. Состояние Бьянки стремительно ухудшалось, силы покидали ее с каждой секундой, она слабела, теряя все больше крови. Даже в агонии она пыталась прошептать:
"Не надо... не везите меня..."
А в ее глазах до последнего сохранялся ужас при одной мысли, что муж может найти ее в больнице. Минуты тянулись как вечность, сквозь шум дождя наконец-то донеслись далекие звуки сирены, но было уже слишком поздно.
Врачи скорой лишь констатировали смерть Бьянки.
Микаэла стояла в дверях гостевой комнаты, словно оглушенная, парализованная не столько горем, сколько холодным, всепоглощающим осознанием:
Бьянка умерла. Алан победил. И теперь малышка Патриция осталась совершенно беззащитной.
Врачи настойчиво требовали немедленной госпитализации новорожденной для обследования и официальной фиксации произошедшего. Это был безжалостный протокол, не оставляющий выбора. Микаэла не протестовала.
Зачем?
Последняя преграда пала, последняя ниточка надежды на то, что Бьянка выживет, оборвалась. Вместо этого, собрав всю свою оставшуюся волю, она сделала единственное, что могла: представилась сестрой новорожденной девочки, чтобы иметь законное право сопровождать ее в больницу.
Все внутри нее кричало от новой потери, будто мир вновь рассыпался на острые, кровоточащие осколки.
Опять.
Но теперь, среди этих обломков, появился кто-то, кто отчаянно нуждался в ее силе, в ее защите. Патриция. И в сердце Микаэлы, сквозь боль и отчаяние, робко пробивался слабый, но упрямый росток новой решимости — она защитит эту маленькую девочку любой ценой.
Ливень за окном скорой казался нескончаемым, словно небеса разделили ее горечь об утрате Бьянки. Микаэла не отрывала взгляда от крохотного тельца, лежащего на каталке, такого беззащитного и хрупкого. Она молчала всю дорогу, погруженная в свои мысли и страхи. Медицинские работники переглядывались, чувствуя напряжение, исходящее от этой юной, молчаливой девушки, но, видя ее сосредоточенность на ребенке, не решались нарушить тишину.
Внутри Микаэлы все сжималось ледяной хваткой. Тревога за малышку, страх перед неизвестным будущим и подкрадывающаяся паника от самой мысли о больнице, боролись за власть над ее разумом.
За скорой неотступно следовала машина охраны — единственная ниточка спокойствия в этом хаосе.
"Что я могу сделать одна?" — эта мысль болезненно пульсировала в голове. "Как защитить эту кроху от надвигающейся тьмы, если я даже здесь дрожу от страха?"
И тут же, словно сквозь лед, пробилась слабая, но упрямая искра: обещание, данное Бьянке.
"Я не сломаюсь. Должна бороться. Сдаваться рано. Я справлюсь." — эти слова, словно заклинание, начали отвоевывать сознание, давая ей силы не отвести взгляд от крошечной Патриции.
Приехав в больницу, Патрицию тут же унесли в смотровую, не позволив ей сопровождать ее. Это был новый удар, от которого Микаэла с трудом удержалась на ногах. Она не могла быть рядом с малышкой. Лишь с огромным трудом, настояв на своем, девушка добилась того, чтобы охранники остались дежурить возле кабинетов. Собственная безопасность и фобия перед больничными стенами отошли на второй план, потому что теперь для нее существовала только эта маленькая жизнь, но борьба внутри Микаэлы не утихала.
Белые, стерильные коридоры больницы давили своей безжизненностью, ожидание тянулось мучительно долго, словно время остановилось. Никто не выходил, не сообщал новостей. Каждая секунда в этих стенах была пыткой, но Микаэла не могла уйти. Отчаяние подтолкнуло ее набрать номер Фила.
— Фил... мне очень нужна твоя помощь... — дрожащий голос едва сорвался с ее губ.
— Ты там что, грозы испугалась? — беспечно отозвался он на том конце провода.
— Я в больнице...
— Какого черта... что случилось? — мгновенно посерьезнел Фил, зная, что Микаэла избегает больниц любой ценой.
— Здесь моя... сестра... мне очень нужна твоя помощь... — каждое слово причиняло ей физическую боль, она боялась произнести лишнее, боялась его реакции, боялась, что он отвернется от нее.
В трубке повисла тягостная тишина. Микаэла сжалась, ожидая отказа, или, что еще хуже, вопросов, на которые не было сил отвечать. Но вместо этого, голос Фила прозвучал твердо, без единой нотки сомнения.
— Где ты? Я сейчас буду, — твердо произнес он, и Микаэла услышала приглушенный звук захлопывающейся двери, словно он уже сорвался с места.
— Центральная больница... — не успела она закончить, как связь оборвалась.
Внутри все сжалось от тревоги и страха, но теперь к ним примешивалось и облегчение. Так много недосказанности висело между ними. Но именно сейчас ей нужна была его поддержка. Он был единственным, кто находился рядом в этом кошмаре, ее слабой искрой надежды. Она надеялась, что он сможет ее понять.
Наконец, в коридоре появился пожилой врач, его шаги звучали гулко в тишине ожидания. Микаэла напряглась, следя за каждым его движением. Он медленно оглядывал коридор, словно выискивая кого-то, и ее сердце забилось быстрее, словно предчувствуя нечто важное.
Утомленный взгляд врача, наконец, скользнул по ее юной фигуре, застывшей в нервном ожидании у стены. В его глазах читалось не только сомнение, но и тяжелое раздумье, стоит ли доверять столь юной особе в столь серьезной ситуации.
Микаэла выпрямилась, стараясь казаться увереннее, хотя внутри все дрожало от беспокойства за малышку. Он вздохнул, словно принял тяжелое решение, и направился к ней.
Что он скажет? Все ли в порядке с Патрицией?
Эти вопросы вихрем пронеслись в ее голове.
Он объяснил, что девочка родилась раньше срока, но ее показатели, к удивлению, были даже очень неплохими. Однако в его голосе звучала сдержанная тревога, когда он добавил, что их беспокоит необычайное спокойствие ребенка. Она почти не плачет и ведет себя слишком тихо. Видимых патологий они не обнаружили, но из-за преждевременного рождения Патриция останется в больнице на несколько дней под тщательным наблюдением.
Каждое его слово отдавалось в сердце Микаэлы то облегчением, то новым уколом беспокойства.
Время тянулось вязкой, мучительной лентой, каждая минута казалась вечностью. Белые стены коридора давили со всех сторон, словно сжимая в тиски, воздух казался спертым и тяжелым. Микаэла почувствовала, как начинает задыхаться. Парализующая фобия перед больницами накрывала ее с головой. Ей необходимо было выбраться наружу, вдохнуть свежего воздуха, пусть немного, хоть глоток.
Шатаясь, словно сломанная кукла, она добралась до выхода, жадно хватая ртом холодный осенний воздух. Мысли метались в голове, как пойманные в клетку птицы, сталкиваясь друг с другом в панике. Она отчаянно пыталась сохранять бдительность, но вся ее энергия уходила на борьбу с накатывающим ужасом.
Вся охрана осталась у дверей детского отделения, где лежала Патриция, и Микаэла, предоставленная самой себе, чувствовала себя обнаженной перед лицом собственного страха.
Внезапно на ее плечи опустилась теплая тяжесть чьей-то куртки, и она резко вздрогнула, сердце болезненно сжалось от неожиданности. На мгновение ее охватил страх, но тут же она почувствовала знакомый, успокаивающий аромат — легкие цитрусовые нотки, которые всегда окружали Фила, будь то его одеколон или запах его вещей. В этот момент до нее дошло — это он.
Внутри словно лопнула туго натянутая струна, и напряжение немного отступило, уступая место облегчению и благодарности. Он молча стоял позади, наблюдая за ней, такой хрупкой и бледной, жадно глотающей холодный воздух у входа. В тусклом стекле двери она видела его тревожный взгляд, понимала, как он сочувствует ее дрожи, которую она тщетно пыталась скрыть.
Очнувшись от оцепенения, Микаэла вспомнила, что в спешке выскочила из дома, забыв даже пальто, и теперь стояла на холодном ветру в легкой одежде. До этого момента она не замечала прохлады, настолько поглощена была тревогой, но сейчас, под теплом куртки Фила, ее тело начало ощущать зябкость.
Его встревоженный взгляд говорил сам за себя — она знала, что должна рассказать ему все. Не говоря ни слова, она взяла его за руку и повела внутрь больницы. Патриция нуждалась в ней, и Микаэла не могла допустить, чтобы ее собственный страх помешал быть рядом. Она не оставит малышку одну.
Фил был поражен ее поведением. Та, кто до панической атаки боялась больничных стен, сейчас решительно тянула его внутрь, ее лицо было серьезным и сосредоточенным. Она молчала до самого детского отделения новорожденных.
Остановившись у стеклянной стены, за которой виднелись крохотные кроватки, она глубоко вздохнула и медленно опустилась на скамейку в коридоре. Долгая пауза повисла между ними, молчание давило не меньше, чем вид этих стерильных стен.
Микаэла неотрывно смотрела на детское отделение, словно надеясь, что само это зрелище расскажет ее историю, но она знала — говорить придется ей самой.
Направив свой взгляд на Фила, ту единственную опору в этом зыбучем мире, единственную искру надежды в сгущающейся тьме, Микаэла нервно сглотнула, словно пытаясь проглотить ком страха, застрявший в горле. И начала рассказывать ему все.
Слова срывались с губ торопливо, сбивчиво, перемежаясь дрожащими вздохами. Она поведала о том леденящем душу моменте у архива, когда едва не оказалась под колесами автомобиля, и как в памяти всплыло лицо водителя — того самого, чья безжалостность оборвала жизнь ее отца. Рассказала о данных, которые он сам для нее собирал на дядю, и о том, как с ужасом узнала в нем того самого убийцу — Алана Грейда.
Поведала о попытке отравления, после которой в слепой ярости обвинила Эмета, но вскоре осознала, что за этим снова стояла зловещая фигура дяди. Вспомнила свою беспечную прогулку в одиночестве по той роковой улице, и очередную, чудом сорвавшуюся попытку Алана ее сбить, лишь внезапное появление Эмета спасло ее тогда.
Она старалась собрать воедино все обрывки воспоминаний, каждое тревожное предчувствие, каждую необъяснимую опасность, чтобы разрушить ту невидимую стену недосказанности, которую сама воздвигла между ними.
Фил слушал, его лицо окаменело, брови сурово сдвинулись. Он не перебивал ни словом, ни жестом, лишь внимательно ловил каждое ее дрожащее признание, стараясь не упустить ни малейшей детали.
Микаэла продолжала свой исповедальный рассказ, переходя к трагической встрече с Бьянкой и ее предсмертным словам, полным ужаса и отчаяния. Говорить становилось все труднее, ком в горле душил, воспоминания болезненными осколками царапали душу, и наконец, ее хрупкие стены храбрости дрогнули, а слезы предательски покатились по щекам. Она пыталась говорить дальше, сквозь всхлипы, а Фил молчал, лишь его взгляд становился все более мрачным и пронзительным.
Внезапно он обнял ее крепко, прижимая к себе, пытаясь своим теплом унять ее дрожь. В его груди поднималась мучительная волна чувств: тревога за нее, боль от осознания того, через что ей пришлось пройти в одиночестве, и жгучее разочарование от ее молчания. Горькая мысль, как заноза, вонзилась в его сердце:
Неужели она настолько мне не доверяла?
Оторвавшись от его объятий и вновь устремив взгляд на безмятежно спящих младенцев за стеклом детского отделения, Микаэла продолжила свой рассказ, дрожащим голосом повествуя о рождении Патриции и той смертельной опасности, которая нависла над крошечной девочкой.
Она молила Фила о помощи, умоляла защитить ее сестру от безумия дяди. В этот момент Микаэла чувствовала себя абсолютно беззащитной, словно хрупкая щепка в бушующем океане зла. Она изо всех сил пыталась ухватиться хоть за какую-то соломинку, за малейшую надежду, чтобы не сорваться в бездонную пропасть отчаяния.
Фил не проронил ни слова, его лицо оставалось суровым и сдержанным, словно высеченным из камня. Он отпустил ее, резко встал и молча ушел по коридору, оставив Микаэлу в оцепенении и леденящем одиночестве.
Он правда ушел? Так быстро, без слов? Разочаровался во мне? Не смог простить моего молчания?
В голове пронеслись леденящие мысли, она осталась совсем одна в этом безразличном пространстве. Внутри все болезненно сжалось, единственная нить, связывающая ее с существованием, оборвалась.
Казалось, все вокруг рухнуло, воздух в легких стал вязким и тяжелым. Она не знала, сколько пробыла в этом состоянии оглушающей пустоты, когда ее вдруг выдернул из оцепенения знакомый, такой родной запах и чье-то теплое прикосновение. Глаза застилали слезы, мешая сфокусироваться, но знакомые сильные руки уже прижали ее к себе, нежно поглаживая по спутанным волосам.
— Я с тобой, Мика, — тихий, хриплый шепот Фила коснулся ее уха.
— Думала... ты ушел... я столько... утаила от тебя... — всхлипывая, еле выговаривая слова сквозь слезы, Микаэла пыталась осознать происходящее.
— Отошел позвонить отцу, он отправит дополнительную охрану. Послушай, ты серьезно решила, что я тебя брошу? Вот серьезно, после всего, через что мы прошли раньше... ты правда так думаешь? — в его голосе звучала усталость, смешанная с горечью и легкой иронией от ее беспочвенного страха.
На мгновение уголки ее губ дрогнули от стыда и внезапного осознания собственной глупости.
Как я могла допустить такую мысль?
Они прошли через огонь и воду, она никогда не оставляла его в беде, и все эти месяцы он был рядом, терпеливо снося ее страхи и странности. Ее предположение прозвучало сейчас как самая глупая и несправедливая обида.
— Прости... — с горечью прошептала Микаэла, чувствуя, как стыд обжигает ее щеки сквозь слезы. — Прости... за эту глупость... за то, что позволила страху... полностью меня поглотить... и поверила... что ты... уйдешь...
— Какая же ты маленькая глупышка, — Фил продолжал нежно гладить ее волосы, крепко обнимая. Он понимал, что она не железная леди, способная в одиночку противостоять всему миру, и он тоже не супергерой, который взмахом плаща решит все ее проблемы. Но одно он знал наверняка: он не бросит ее. Никогда.