Он настоящий.
Саша не спал уже третьи сутки. Его веки налились свинцом, а в уголках глаз застыли высохшие слезы. Он сидел на жестком пластиковом стуле у кровати сестры, сжимая в руках ее холодные пальцы. Мониторы пищали ровно, вычерчивая на экранах слабые, но стабильные линии жизни. Вчерашняя клиническая смерть оставила после себя след – синяки на груди от непрямого массажа сердца, следы интубационной трубки на горле.
Еще бы чуть-чуть... и я бы потерял тебя навсегда, – подумал он, глядя на ее бледное лицо.
Рэй внезапно зашевелилась. Ее веки дрогнули, пальцы слабо сжали его руку.
– Саш... – ее голос был хриплым, как будто она наглоталась дыма.
– Я здесь, сестренка. Все хорошо.
Она отвернулась к стене, но через минуту прошептала:
– Помоги... выйти. На воздух. Не могу... здесь больше.
Саша осторожно помог ей сесть. Каждое движение давалось ей с трудом – поддерживающий корсет сдавливал ребра, швы на животе ныли. Он взял с тумбочки ее вещи – выцветшую футболку с принтом "Fuck the system" и черные шорты.
– Поднимай руки, осторожно...
Рэй застонала, когда ткань задела катетер на руке. Саша проклял про себя, но продолжил одевать ее, стараясь не смотреть на желтые синяки по всему телу.
– Ты в порядке? – спросил он, застегивая шорты.
– Нет, блять, не в порядке! – она резко дернула головой, но тут же схватилась за виски. – Голова... раскалывается...
Они шли по больничному двору медленно, как старики. Саша обнимал ее за талию, чувствуя, как она дрожит от каждого шага. Летний воздух был густым от запаха скошенной травы и больничных антисептиков.
– Давай сядем, – предложил он, указывая на скамейку у искусственного пруда.
Рэй опустилась на лавочку со стоном. Корсет впивался в ребра, заставляя ее дышать мелко и часто.
– Ненавижу эту херню! – она дернула за ремни корсета. – Как в тюрьме, блять!
Саша молча достал сигарету, но она покачала головой:
– Мне нельзя... легкие...
Он убрал пачку обратно в карман.
Тишина висела между ними тяжелым одеялом. Наконец Саша не выдержал:
– Рэй... про этого... Глеба. Ты помнишь...
– Не начинай, – она резко оборвала его, сжимая кулаки. – Я знаю, что его не было. Но для меня он...
Голос ее сорвался. Саша увидел слезы, катящиеся по щекам.
– Как я попала сюда? По-настоящему? – спросила она тихо.
Саша глубоко вдохнул:
– Тебя сбила фура на перекрестке. Ты... ты пролетела пятнадцать метров. Врачи говорили... шанс был один из ста.
Рэй закрыла глаза. Ее пальцы вцепились в край скамейки.
– А почему... почему я придумала именно его? – прошептала она.
Саша молча пожимал плечами. Ветер играл ее волосами, вымытыми больничным шампунем.
Обратный путь дался еще тяжелее. Рэй хромала, опираясь на брата. В палате их уже ждала медсестра с капельницей.
– Ну-ка, героиня, на кровать, – строго сказала она.
Рэй скривилась, когда игла вошла в вену. Потом пришлось терпеть кислородную трубку в носу – после клинической смерти ее легкие еще плохо работали.
– Саш... иди домой. Выспись, – сказала она, отвернувшись к стене.
Он хотел возражать, но увидел, как ее веки тяжелеют от лекарств. Поцеловал в макушку и вышел.
Как только капельница закончилась, Рэй сорвала датчики с пальцев. Ей нужно было двигаться, чувствовать, что она жива. Босиком, в больничном халате, она вышла в коридор.
Холодный линолеум под ногами. Яркий свет ламп. Запах дезинфекции. Она шла медленно, держась за стены, пока не дошла до кулера. Вода показалась ей самой вкусной в жизни.
Из открытого окна дул ночной ветер. Рэй подошла и вдохнула полной грудью, игнорируя боль. Где-то там, в темноте, жил город, в котором не существовало человека, которого она любила. Но зато существовала она – выжившая, сильная.
Она потерла шрам на животе и медленно пошла обратно в палату. Жить. Просто жить.
***
Больничная палата.
Тьма.
Густая, вязкая, как смола, заполняющая каждый уголок. Только тусклый свет монитора, мерцающий красным и зеленым, рисовал на стенах причудливые тени. Влада лежала неподвижно, но её пальцы судорожно сжимали край простыни, оставляя на ней мокрые от пота отпечатки.
Тишина.
Не просто отсутствие звуков – а живое, пульсирующее НИЧТО, давящее на барабанные перепонки, заставляющее кровь стучать в висках.
— Хоть бы что-то... – молилась она про себя.
Шаги медсестры... Кашель за стеной... Даже этот проклятый скрип каталки...
Но в ответ – только монотонное "бип-бип-бип" аппарата, отсчитывающего секунды её мучительного одиночества.
И вдруг –
— КОД СИНИЙ! ПАЛАТА 309! НЕМЕДЛЕННО!
Голос, разорвавший ночь, как нож холст.
— ОСТАНОВКА СЕРДЦА! НЕ ДЫШИТ!
— ВРАЧА! СЮДА, БЛЯТЬ!
Влада вскочила так резко, что катетер на руке рванул кожу, оставив кровавую полосу. Но она уже летела к двери, не чувствуя боли, не слыша воющего сигнала монитора, потерявшего её пульс.
Ей нужно было знать.
Яркий свет ламп резал глаза. Она врезалась в толпу медиков, столпившихся у дверей реанимации.
И увидела.
**ЕГО.**
Бледное, как мрамор, лицо. Губы – синие, покрытые пеной. Грудь – неподвижная, мёртвая. Трубки, провода, кровь на разорванной рубашке.
И в голове – удар.
— ГЛЕБ.
Она схватила врача – мужчину с лицом, изрезанным морщинами усталости.
— КТО ЭТО?! – её голос разорвался на хриплый шёпот.
— Передоз. Героин. Клиническая смерть.
— ЕГО ИМЯ!
— Глеб Викторов. 24 года.
Мир рухнул.
Она рухнула на холодную пластиковую скамью. Пальцы впились в волосы, вырывая пряди. Слёзы жгли лицо, капая на грязный больничный пол.
"Он настоящий... Он существует... И он умирает..."
Пять часов спустя.
Она прилипла к холодному стеклу реанимации. Он лежал там. Безжизненный.
Под аппаратом ИВЛ, дышавшим за него.
Кожа – серая, прозрачная, как бумага. Вены – чёрные от инъекций.
И вдруг – палец. Дрогнул. Слабый, еле заметный спазм жизни.
— Он... – её голос предательски дрогнул.
Медсестра кивнула:
— Реагирует на свет. Борется.
Сердце – разорванное на части. Радость – он жив. Ужас – он может умереть. Непонимание – как он вообще существует?**
Её ладонь прижалась к стеклу, оставляя
мокрый отпечаток. Слёзы текли рекой, смешиваясь с больничной грязью на полу.
"Я не придумала тебя... Ты настоящий... И я не позволю тебе уйти."
А за окном начался рассвет – кроваво-красный, как её разорванное сердце.
***
Прошло тридцать два дня.
Тридцать две ночи, когда Рэй засыпала, впиваясь пальцами в подушку, представляя, что это его волосы.
Тридцать два утра, когда она вскакивала с кровати, хватала ключи и мчалась в больницу, игнорируя боль в еще не заживших ребрах.
Каждый раз, проходя мимо пустой палаты, где лежала она, ее колени подкашивались.
Саша смотрел на нее усталыми глазами, курил на балконе, бил кулаком стены, но молчал.
Пока однажды она не вломилась к нему в комнату, швырнув на стол рисунок – его лицо, набросанное дрожащей рукой в первые дни после комы.
— Вот, блять! – ее голос сорвался на хрип. – Смотри!
Рядом – фотография Глеба, сделанная вчера через стекло реанимации.
Идентичные. Каждая черта. Каждая татуировка. Даже шрам над бровью. Саша замер, сигарета упала на пол.
— Как...
— Не знаю! – она схватила себя за волосы. – Но это ОН!
Телефон завизжал среди ночи.
— Владислава Ясюкевич? – голос в трубке дрожал. – Он... он пришел в себя. По-настоящему.
Рэй не помнила, как оделась, как выбежала на улицу, как втолкнула брата в машину.
Дорога сливалась в один кроваво-красный туннель.
Она влетела в больницу, сбивая медсестер, не слыша окриков. И замерла у двери.
Страх.
"А если он не узнает?"
Но он узнал.
Глеб сидел на кровати, бледный, исхудавший, но живой. Его глаза – такие же, как в ее снах, уставились на нее.
— Я... я видел тебя, – его голос скрипел, как ржавая дверь. – Много раз. Но... не помню где.
Рэй подошла ближе, дрожащими руками доставая из кармана тот самый рисунок.
— Потому что... ты был в моей голове. А я – в твоей.
Она говорила, а он слушал, его глаза становились все шире.
— Мы... придумали друг друга? – он прошептал, касаясь рисунка дрожащими пальцами.
— Да.
Тишина.
Потом он резко отдернул руку.
— Я... я не должен тебя трогать. Вдруг ты... исчезнешь?
Рэй засмеялась – горько, надтреснуто.
— Я не исчезну.
— Мы ведь... там... любили друг друга? – его голос сорвался.
— Да.
— А я... – он замолчал, потом резко поднял глаза. – Я даже зная, что ты мне никто... все равно люблю тебя.
Рэй задохнулась.
— Я не мираж, – она прошептала, делая шаг вперед.
— Докажи.
Она прикоснулась к его щеке. Теплая. Настоящая.
И тогда он поцеловал ее. Грубо. Отчаянно. Как в тех снах.
Когда оторвались, он ухмыльнулся – точно так же, как в ее воспоминаниях.
— Ну что, Рэй? – его пальцы сплелись с ее. – Начинаем нашу новую... старую жизнь?
А за окном всходило солнце – первое в их общей реальности.