20 Глава. Переступлю
Я открыла глаза, а Билла рядом не было. Родители солгали мне, что вообще его не видели. Я требовала, чтобы меня отвезли к моему парню, но отец только рассмеялся в ответ и сказал, что если придется использовать силу, чтобы удержать меня от бредовых поступков, то он использует ее.
До того дня я не подозревала, что с двадцатипятилетней женщиной могут обращаться как с ребенком. Могут запереть в спальне, отобрать телефон, добавлять успокоительное в еду, заговаривать зубы так умело, что она и не поймет, что находится под стражей.
Родители даже отвечали на сообщения от моего имени, которые приходили на мой телефон. Я бы не поверила, если бы Магда не показала мне переписку с якобы мной. Они пытались скрыть то, что я была в больнице. Никто не должен был узнать, что дела у Ванессы Энрайт настолько плохи, что она перебрала таблеток.
Магде написали от моего имени: «Я приболела». Эндрю сказали то же и выпросили неделю отпуска за свой счет. А Билла просто заблокировали. Я об этом тоже узнала не сразу.
Мне было так плохо, что я не могла встать с постели. Спала целыми днями, чувствовала страшную слабость. Аппетит исчез: еда казалось несъедобной, как камни или древесная стружка. Голова не соображала: от нее было не больше толку, чем от резинового мяча. Я списала все на последствия передозировки, но дело было вовсе не в ней. Родители решили подержать меня на очень сильных препаратах, лишь бы я не кинулась обратно к «проклятому дилеру». И не придумали ничего лучше, чем превратить меня в овощ.
То ли на третий, то ли на пятый день после моего возвращения из госпиталя мама объявила, что нам стоит съездить на отдых, и выложила передо мной два билета в Италию. К тому моменту я уже заподозрила неладное. На мой вопрос о Билле родители ответили, что тот ни разу не позвонил, а это было просто невозможно. Билл так сильно переживал о моем возвращении домой, что непременно наведался бы.
- А что в Италии ловить зимой? - спросила я, разглядывая мамино лицо. Она накрасилась сильнее, чем обычно. Выглядела почти кукольно, пытаясь скрыть косметикой бледность и изможденность.
- Прогулки по Риму, Пантеон и Римский форум, кофе на балкончике с видом на Колизей, боже, там так красиво сейчас. И мне очень хочется, чтобы ты немного отдохнула после... - она не стала продолжать, только дернула плечом, будто пыталась отделаться от гадкого насекомого.
- После чего? - спросила я, сдвинув брови.
- Ты запуталась, милая. Ты пошла не по тому пути.
- Ты так говоришь, как будто я стала героиновой наркоманкой, хотя эти таблетки мне, между прочим, врач прописал! Это была случайная передозировка!
- Случайности не случайны, - спокойно сказала мама, снова придвигая ко мне билеты.
- Намекаешь, что я таки наркоманка?!
- Я принесу тебе воды.
- А я не хочу воды! И в Италию не хочу! Я хочу свой телефон, и немедленно!
Мама медленно встала, расправила юбку и сказала:
- Я все-таки принесу тебе воды, а потом поговорим.
Через пять минут в моих руках оказался стакан с водой, у которой был едва заметный химический запах и немного - совсем немного - горьковатый привкус. Я выпила несколько глотков и снова стала проваливаться в болезненную дрему.
- Подумай над Италией, хорошо? - шепнула мама, поправляя подушку. - Билеты все равно уже не вернуть. Тебе понравится там. Ты такая бледная и такая худенькая. Просто смотреть больно. Поспи, а вечером я принесу тебе покушать.
Заключенной. Вот кем я стала в доме собственных родителей. Заложницей без своего мнения, без права обсуждать что-либо, без надежды на освобождение.
Дни проходили в полусне. Похожие друг на друга, как таблетки из одного блистера. Неразличимые, бесцветные и безвкусные. Я не вставала с постели, не было сил. Только однажды случилось нечто из ряда вон: я услышала голос Билла. Он доносился откуда-то издалека, из сумеречной серости, которая уже заволокла окна.
Я сделала нечеловеческое усилие и приподнялась на руках. Потом еще одно усилие - и села на кровати. Голос продолжал звучать. Билл был где-то рядом, только вот я никак не могла понять где. Я поставила ноги на пол и, держась за стены, пошла на его голос, как заплутавшие в подземелье идут на свет. Открыла дверь и вышла в коридор, пошатываясь. Добрела до родительской спальни и подошла к окну. Окно было прямо над крыльцом, а на крыльце стоял Билл.
- Я не уйду, пока не поговорю с ней, - сказал он. Я не сдержала слез, как только поняла, как он близко.
- Проваливай, не то будешь иметь дело с полицией. Они с удовольствием займутся тобой, - ответил мой отец.
Я попыталась открыть окно, но оно было наглухо закрыто. Я тянула ручку, но так и не смогла справиться с ним.
- А полиция с удовольствием займется вами, мистер Энрайт. Как только узнает, что вы держите совершеннолетнего человека под замком.
- Валяй, попробуй, - усмехнулся мой отец.
Я положила ладони на стекло и позвала Билла, но мой голос был так слаб, что я сама едва слышала его.
- Ванессы здесь нет, - солгал отец и попытался закрыть дверь.
- Билл, - повторила я беззвучно, молясь, чтобы он услышал меня. Кое-как я собрала все силы и ударила ладонями по стеклу. Даже мотылек ударил бы сильнее, но я надеялась на чудо. Снова и снова я лупила ладонями по стеклу, пока не перестала их чувствовать.
Билл отступил от двери и, словно повинуясь предчувствию, поднял голову. Наши глаза встретились и...
Он просто смел моего отца с пути и рванул в дом.
- Ванесса! - его голос заполнил все пространство коридоров. - НЕССА!
Мама вбежала в комнату первой и заперла дверь на ключ. Выхватила телефон и нажала три кнопки. Всего три кнопки - значит, позвонила в полицию.
- Не делай этого, мама, - сказала я. - Мы обе знаем, кто здесь настоящий злодей. И это не Билл.
- А кто тогда? Я? Да как ты смеешь?! - выпалила она и добавила, уже в трубку: - Офицер, в нашем доме неизвестный, наш адрес...
- Мама, я уйду отсюда в любом случае. Либо сейчас живой, либо завтра утром меня вынесут мертвую. Выбирай.
Она подняла на меня полные ужаса глаза, но тут же взяла себя в руки:
- Не вздумай говорить так, Ванесса!
В дверь ударили кулаки.
- Несса! Ты там?!
- Убирайся! - выпалила моя мать в сторону запертой двери. - Ты слышишь? Убирайся! Я не отдам тебе свою дочь!
- Лучше отойди от двери, мам, - сказала я.
Билл снес дверь с петель. Он не говорил, не вступал в перепалку с моей матерью и не стал терять время попусту. Заглянул мне в глаза, положил ладони на щеки и спросил:
- Ты хочешь уйти отсюда?
- Да, - кивнула я, мертвой хваткой вцепившись в его куртку.
Мои ноги не держали меня, пот выступил на лбу, любая попытка сделать что-то или сказать казалась последним, на что я способна. Билл подхватил меня на руки и понес к двери.
Мой отец стоял у выхода с таким видом, будто стал свидетелем самого нелепого шоу на свете:
- Ты не заберешь ее отсюда, не посмеешь, - сказал он, безумно сверкая глазами. - Я отправлю тебя за решетку, уничтожу!
Билл прижал меня к груди и низким предупреждающим тоном ответил:
- Попробуй остановить меня.
- Ты погубишь ее.
- А что же ее спасет? Нейролептики? - усмехнулся Билл. - С дороги.
Плохо помню, что было потом. Силы оставили меня. Запомнились только вопли родителей. И смутно, урывками, что Билл таки врезал моему отцу. Потом он унес меня в свою машину, не обращая на них внимания, как акула не обращает внимание на планктон. Мы не успели отъехать: во двор влетела полицейская машина, из нее высыпали люди в форме и велели всем оставаться на местах.
Им пяти минут хватило, чтобы понять, что закон на моей стороне. Что взрослый человек, не признанный недееспособным, имеет право находиться где пожелает и с кем пожелает. Не знаю, на что они надеялись, вызвав полицию. Наверно мечтали, что Билл сбежит в ужасе, заслышав сирену.
Черта с два.
Он все же увез меня оттуда. Я свернулась калачиком на пассажирском сиденье, и он сжимал мою ледяную ладонь, когда не переключал передачи. В горле стоял комок, глаза жгло, в голове разлился сумрак. Наперебой лезли ужасные мысли.
- Я хочу умереть, Билл, - помню, сказала я. - Не могу больше, я так устала, что нет сил даже просто... жить.
Он конвульсивно сжал мои пальцы, бросив сцепление, и машина резко дернулась.
- Давай я расскажу тебе, где я вижу нас совсем скоро? - сказал он хрипло. - Мы отправимся вместе в Барселону. Уже летом. Ты же хотела в Барселону, правда? Снимем номер с уютным балкончиком и видом на Саграда Фамилию. Будем пить сангрию, есть хамон и гулять по Las Ramblas. Будем дурачиться и делать селфи на фоне каждой вывески на испанском. Каждую ночь ты будешь спать в моих объятиях и знать, что ты в безопасности. Страх и боль станут просто призраками. Ты будешь счастлива, вот увидишь, и, возвращаясь мысленно в этот момент, с трудом сможешь поверить, что могла думать о смерти. Ты будешь сидеть на пляже с большой тарелкой медовых чуррос, в панамке с фламинго, смотреть на меня в нелепых шортах с арбузиками, хохотать и думать: «Я правда хотела умереть? Я серьезно на секунду подумала, что это выход?..»
Я слушала его, прикрыв глаза и втянув голову в плечи. Почти рассмеялась на «панамке с фламинго» и «шортах с арбузиками». Мне казалось, что меня лечит один его голос.
- Жизнь может быть иной. Легкой и простой, - сказал Билл, отбрасывая волосы с моего плеча и поглаживая мою щеку. - Пообещай, что дашь мне время доказать это.
- Обещаю, - кивнула я.
- Клянешься мизинцем?- спросил он и выставил мизинец, уже готовый для торжественной «присяги».
- Хитро, мистер Каулитц. Признайся, ты знал, что «клятву мизинца» я точно никогда не нарушу.
* * *
Я окончательно пришла в себя в его доме, в его постели, объятая тишиной. За окном уже стемнело, я не знала, сколько спала. Я села на кровати. Голова впервые не казалась пустой и тяжелой одновременно. Мысли были кристально ясными, зрение - четким, и еще я внезапно ощутила голод. Впервые за много дней. Я завернулась в одеяло и вышла из комнаты.
Билл стоял на балконе, опершись плечом о дверной косяк. Не курил, не пил кофе, просто стоял и смотрел вдаль, сунув руки в карманы. Я позвала его, и он оглянулся. Подошел ко мне и притянул к себе, беспорядочно целуя мое лицо. Я обняла его за шею, вдыхая его запах, впитывая его нежность.
- Прости, - повторял он, - прости, что не сделал этого раньше... Твои родители четыре дня твердили, что ты не дома, а в некой частной клинике, и я повелся...
- Как ты понял, где я?
- Интуиция... Ты ни разу не попыталась связаться со мной, твой телефон был вне зоны. Будь ты в обычной больнице, тебе бы обязательно позволили оставить его при себе. И тогда я решил, что все это слишком похоже на домашний арест...
- Домашнюю камеру пыток, если точнее... Я бы погибла там, Билл. До сих пор не могу избавиться от жуткого ощущения, что это был не мой родной дом, а портал в ад. Вкус то ли пепла на языке, то ли серы. И наверно сам дьявол ходил ночью пить с моими родителями на брудершафт...
Билл только головой покачал и прижал меня к себе крепче. Я закрыла глаза от блаженства и сказала:
- Мы так и не поговорили с тобой нормально с тех пор, как все выяснилось, и я не знаю, что с нашими отношениями, но... Мы можем отмотать все обратно? Мне плевать на твое прошлое, оно больше не пугает меня. Гораздо страшнее быть далеко от тебя... Я хочу быть с тобой. Можно все вернуть?
- Можно, - ответил он, не раздумывая. - Тебе все можно.
До сих пор я не верила, что в отношениях все может быть просто. Что помириться после ссоры так легко. Что для примирения хватит обычных слов и не нужно будет унижаться перед мужчиной, вымаливать его прощение, подносить ему свое тело в качестве жертвенного ягненка. Я не думала, что можно просто обнять человека и попросить его о чем-то - и он тут же ответит тебе взаимностью.
Все эти чувства были настолько сильными, что из меня вышибло дыхание.
- Оказывается, любить адекватного человека так просто и легко. И совсем не страшно, - прошептала я в его губы.
- И я люблю тебя, - ответил он, тая под моими прикосновениями и глядя на меня одурманенными, пьяными от счастья глазами.
Только сейчас я наконец в деталях разглядела, каким изможденным стало его лицо. Глубокие тени залегли под глазами, на подбородке и щеках отросла грубая щетина. По нему словно отряды солдат шагали все это время, пока меня не было рядом. А Билл жадно разглядывал меня, скользил взглядом по моему лицу, будто проверял, на месте ли каждая черточка.
Я коснулась его лица, положила руки на его щеки и поцеловала в губы, умирая от тоски по нему. Все эти дни были сплошной беспросветной черной рекой, в которой я беспомощно тонула, но сегодня у меня вдруг получилось спастись и увидеть свет. И светом этим был Билл. Дурея от близости к нему, я принялась ласкать его губы своими, обвила руками его шею, придвинулась к нему так близко, что моя грудь уперлась в его. Он ответил мне, жадно втянул мою нижнюю губу, но так же быстро выпустил, будто повинуясь внутренней команде.
- Не сегодня. Ты едва на ноги встала. Я не хочу пользоваться тобой...
- Зато я ужасно хочу воспользоваться тобой, - прошептала я, и Билл рассмеялся. Но снова вернуться к тому, на чем мы прервались, так и не позволил.
Мы провели остаток вечера в постели. Я не могла оторваться от его губ. Его руки обвились вокруг моего тела, и мне даже шевелиться не хотелось, чтобы он не вздумал менять позу. Его волосы пахли дождем, кожа - мятным гелем для душа, и еще мы совсем не курили в ту ночь, ни разу, поэтому, когда целовались, я чувствовала только его собственный вкус. Пожалуй, стоило совсем бросить.
- Прости, что я совершенно не способна решать свои собственные проблемы, и это приходится делать тебе, - проговорила я, утирая глаза. - Это то, что я ненавижу в себе больше всего.
- Боюсь, мало кто в состоянии решать свои проблемы, оказавшись один на один со стаей бешеных собак. Понимаешь, о чем я? - спросил Билл. - К сожалению, большинство твоих проблем требует грубой физической силы, Несса. Будь она у тебя - не было бы и проблем. Ни отец, ни тот чокнутый, с которым ты встречалась, не посмели бы пальцем тебя тронуть... Так что проблема не в тебе, а в тех, кто злоупотребляет своей силой.
- Я жалею, что у меня нет горы мышц.
- А я нет, - улыбнулся Билл, лаская мои плечи, которые в его ладонях казались совсем крохотными.
- Я хочу научиться убивать голыми руками.
- Тебе не придется. Я буду делать это для тебя, - сказал он, и я рассмеялась. Мне понравилось, что он сказал это абсолютно серьезно.
- Думаю, утром родители заявятся сюда. Если Дерек накопал на тебя целое досье, то боюсь, они с отцом уже и адрес твой знают.
- Пускай заявятся, - сказал Билл так спокойно, словно у него был тесак наготове и парочка огнестрелов.
- Ты не представляешь, на что они способны, когда выходят из себя.
- А они не представляют, на что способен я, - усмехнулся Билл, лаская мою щеку костяшками пальцев. - Не думай о них вообще. Я никому не позволю добраться до тебя.
* * *
Родители не явились за мной на следующий день. И на день после - тоже. Я была так рада этому, что едва по воздуху не летала.
Я понемногу приходила в себя. Начала с аппетитом есть, наводить порядок в доме, расставлять баночки в ванной ровными рядками. Лежала в ванне и пела песни, пекла печенье, наряжалась в дорогущие пиджаки Билла и устраивала для него представления, изображая наркодилера. Он смеялся и говорил, что еще чуть-чуть - и меня можно выпускать на улицу вовлекать малолетних в наркобизнес.
Я вернулась к работе, созвонилась с коллегами и Эндрю, который сразу же сообщил мне, что недомогания недомоганиями, но пора бы положить на стол парочку новых статей, на которые у читателей «Зумера» большой спрос. Я тут же взялась за дело. Все мои вещи, включая ноутбук, по-прежнему были здесь, у Билла, что меня несказанно обрадовало.
По вечерам мы с Биллом гуляли по городу, пили американо, кормили оленей в Феникс-парке. Мне казалось, что я еще никогда в жизни не была так счастлива. Улыбка не сходила с моего лица, мир преобразился: стал ярким, пронзительно-красивым, как неоновый пейзаж, воссозданный в компьютерной графике. Все казалось преисполненным особенного смысла: даже слоганы на билбордах, даже обрывки песен, которые доносились до меня в торговых центрах, даже рекламные буклеты, которые бросали в наш почтовый ящик.
Мы часто называли друг друга «мой парень» и «моя девушка», наслаждаясь тем, как это звучало.
«Чем мой парень сегодня собирается заняться?»
«Что моя девушка хочет на завтрак?»
«У моего парня шикарная задница».
«Моя девушка просто булочка с корицей».
И так далее, и тому подобное. Я таяла от его комплиментов и даже начала верить им. Билл говорил, что у меня самый восхитительный в мире смех, что его заводят мои прикосновения, даже самые невинные, что мои губы - это запрещенное оружие, и меня следовало бы арестовать за них. Возможно, для кого-то это звучало слишком ванильно, но мне - той, которой всю жизнь заталкивали в глотку кайенский перец с табаско, - казалось, что лучше ванили нет ничего на свете, что нежность - куда прекраснее, чем страсть и неистовство, а доброта - невероятно сексуальна.
Именно так: меня возбуждала доброта. Гораздо больше, чем то, что в наше время принято считать сексуальным: пошлость, порочность, бесстыдство, маскулинность, власть.
Мы засыпали вместе каждую ночь. Я растворялась в его ласке. Она питала меня, как вода питает сорванный цветок. Я становилась сильнее, я раскрывала лепестки, я пускала корни. Билл сдувал с меня пепел и стеклянную крошку. Я наконец-то жила.
Желание отблагодарить его стало почти навязчивым. Я без конца думала о сексе с ним. Мечтала о том моменте, когда выброшу из головы все, что мешает мне любить его. Мои панические атаки не посмеют все испортить. Призраки прошлого и воспоминания о том, как обращался со мной Дерек, исчезнут, как дым. Во мне и вокруг меня останется только любовь - концентрированная, как мед, как сахарный сироп, в котором погибнет все гнилостное и плохое.