Глава 12
Изабелла
Я лежу на спине и смотрю в потолок на то, как линия света от ночника растекается по нему тёплым прямоугольником, но сейчас она кажется бесконечной.
Кровать всё ещё хранит тепло Алекса, но рядом — пусто. Матрас едва заметно разгрузился, воздух сдвинулся, его вес исчез с моего тела — и в ту же секунду внутри меня что-то опустилось.
Словно убрали руку с груди, и вдруг стало холоднее.
Я глотаю воздух медленно. Дышу осторожно, будто боюсь нарушить что-то хрупкое.
Что-то изменилось. Не сейчас, не в этот самый момент, а давно.
Просто я больше не могу притворяться, что не замечаю.
И я понимаю, что если кто-то узнает — найдутся те, кто назовёт меня грязными словами, кто всегда готов подчеркнуть, что девушка должна себя беречь, молчать и ждать. Традиционалисты. Мерзавцы, шепчущие о чести, как о собственности.
Я знаю это. И странно — мне всё равно.
Я не чувствую стыда. Я чувствую только правильность, словно моё тело знало, какой момент самый подходящий, лучше, чем все правила этого мира. Хотя... где-то глубоко есть маленький шёпот — тонкий, едва слышный:
Ты должна была подождать.
Ты должна была быть недоверчивее.
Ты должна чувствовать вину.
Я прислушиваюсь к этому голосу, но не нахожу в нём истины.
Дверь ванной тихо открывается. Я слышу его шаги. Ровные. Собранные.
Алекс возвращается с полотенцем через плечо. Волосы ещё немного влажные. Вода блестит на шее.
Он, сев на край кровати, смотрит на меня так, будто проверяет — настоящая ли я, не призрак ли этой ночи.
— Приподнимись, — тихо.
Я медленно поднимаюсь на локтях. И вот тут неловкость накрывает волной. Не потому что я обнажена — потому что это слишком близко, слишком интимно.
Он берёт полотенце и осторожно проводит им по моим бёдрам. Тёплая ткань скользит по коже благодаря его сосредоточенным прикосновениям. Осторожным.
Челюсть Алекса немного напряжена, а пальцы сжимают ткань чуть сильнее, чем нужно, будто он боится сделать мне больно. И я чувствую это почти физически.
Моя кожа горит от осознания его заботы. Я опускаю взгляд, но наблюдаю краем глаза.
Полотенце скользит между моих ног, по животу, ключицам, осторожно касается груди. Он вытирает меня так, будто завершает обряд.
И именно в этой тишине я позволяю себе дать этому определение. Я влюбилась. Без звука фанфар, который разрывает пространство. Зато с тихим и искренним осознанием. Прямо как тогда, когда понимаешь, что стоишь в воде по грудь — уже не хочешь, не можешь и не находишь нужным возвращаться на берег.
Это случилось не сегодня — сегодня я перестала прятаться от этих слов.
Его пальцы на секунду задерживаются на моём плече.
Я поднимаю глаза. И в его взгляде нет жалости. Нет снисходительности. Нет «Теперь ты принадлежишь мне». Только ответственность. И забота. И я знаю: даже если весь мир решит, что я сделала что-то не так, я не пожалею. Потому что в этот момент я не чувствую себя испорченной. Я чувствую себя выбранной.
Он поднимается первым и уходит.
И только тогда я сажусь.
Тело всё ещё дрожит — не резко, а мелко, под кожей, — будто нервные окончания ещё не успели вернуться на свои места. Простыня тёплая, смятая, хранит следы нас. Я провожу пальцами по ткани, словно проверяю, действительно ли это произошло.
И вдруг меня накрывает уязвимость. Не стыд. Не страх. Обнажённость. Словно без него рядом моя кожа становится слишком открытой миру.
Я ищу, что надеть. Что-то, что вернёт границы.
На полу лежит его футболка. Тёмная, слегка растянутая на воротнике. Я беру её без раздумий. Ткань скользит по плечам, опускается ниже бёдер, а рукава закрывают руки почти до локтей.
Очки нахожу там же. Я надеваю их — и мир становится ещё более размытым. Стекло запотело.
Замирая на секунду, я смотрю сквозь беловатую мглу. Это удивительно символично. Словно я ещё не вернулась к себе полностью.
Я снимаю их и вытираю краем его футболки — медленно, тщательно. Возвращаю чёткость. Контуры. Линии.
Дверь открывается, Алекс заходит и внезапно останавливается.
Я вижу, как его взгляд скользит по мне — по растрёпанным волосам, упавшим на плечи, по ткани его футболки, которая слишком велика для меня, по очкам, которые снова блестят чистыми стёклами.
Он замирает. На секунду. Его грудь поднимается чуть глубже, глаза темнеют.
А потом его взгляд скользит к кровати. И обратно — ко мне.
— Блять.
Я наклоняю голову:
— Что?
Он проводит рукой по волосам. Взгляд становится острым, но эта острота направлена не на меня. Скорее — на самого себя.
— Мы не пользовались презервативом.
Воздух в комнате словно сжимается. Я вижу, как у него работает челюсть, как напрягаются плечи.
— Я должен был подумать, — добавляет тише. — Это было... безответственно.
Я смотрю на него внимательно.
— Это было незапланированно, — спокойно говорю я.
Он переводит взгляд на меня.
— Это не оправдание.
Пауза.
Он ставит стакан на тумбочку слишком резко. Стекло едва звякает.
— Ты понимаешь, что это значит?
Я вздыхаю едва заметно:
— Понимаю.
— Иза.
Его голос теперь ниже.
— Я не хочу, чтобы ты... — он останавливается, подбирая слова. — Я не хочу, чтобы ты оказалась в ситуации, к которой не готова.
И тут меня что-то мягко накрывает. Потому что он не говорит: «Я не хочу проблем». Он не хочет, чтобы пострадала я.
Я чуть улыбаюсь. Едва.
— Не волнуйся. Если что, моя мама нам всё расскажет про аборт.
Слово падает в комнату тяжело. Он резко смотрит на меня.
— Не шути так.
Его голос твердеет. Я чувствую, как внутри что-то сжимается.
Я все еще помню, как говорили о маме, как её решение разбирали чужие языки, как её свободу называли распущенностью.
И где-то глубоко появляется тихий страх: я не хочу, чтобы кто-нибудь когда-нибудь так сказал обо мне. Но я не даю этому страху разрастись.
— Я шучу, — говорю я тише. — Ты слишком серьезный.
Он не отводит взгляда.
— Это не мелочь.
— Я знаю.
Я поднимаю руку и касаюсь его запястья.
— Я на противозачаточных.
Он замирает.
— Что?
— Из-за гормонов. У меня нерегулярный цикл. Я давно их принимаю. Постоянно, — я пожимаю плечами. — Всё под контролем.
Он смотрит на меня долго.
— Ты уверена?
— Алекс, — я вздыхаю. — Я не ребёнок, — и добавляю легче, — Спасибо маме, что подсадила меня на таблетки. Я действительно забыла про контрацепцию.
На этот раз он едва выдыхает. Почти улыбается. Напряжение с его плеч сходит медленно, но заметно.
— Ты должна была сказать раньше.
— Когда? — я поднимаю бровь. — Посреди того, что происходило?
На секунду в его глазах вспыхивает что-то теплее.
— Забудь, — говорит он. — Я должен был подумать.
Я смотрю на него внимательно.
— Ты не робот.
— Опять же: это не оправдание.
— Я не считаю это ошибкой, — тихо говорю я.
Он смотрит на меня.
— И я бы не назвал это ошибкой, — отвечает он.
И что-то во мне окончательно успокаивается.
Он подвигает стакан ближе.
— Выпей.
Тон уже спокойнее. Менее резкий.
Я послушно беру воду. Стекло холодное. Контрастирует с теплом моего тела. Пью медленно, чувствуя, как прохлада опускается внутрь, успокаивает.
Когда я ставлю стакан обратно, он не отходит. Просто протягивает руку и касается моих волос, задевает прядь, упавшую на очки.
— Ты устала, — тихо говорит он.
И я вдруг понимаю, что да. День действительно был долгим.
Я киваю.
Алекс выключает свет ночника. Я ложусь первой. Медленно. Подтягиваю край одеяла к подбородку — привычка, которую даже не замечаю.
Он обходит кровать и ложится позади меня. Не сразу касается. Сначала просто ложится.
Матрас немного прогибается. Потом его рука осторожно находит мою талию. Я чувствую, как его грудная клетка прижимается к моей спине. Тепло возвращается на своё место.
Я снимаю очки и кладу их на тумбочку. Мир немного расплывается, но мне уже не нужно видеть чётко. Его пальцы медленно скользят по моему животу, успокаивая.
Он прижимается ещё ближе. Его нос касается моего плеча. Дыхание ровное. Тёплое.
Я накрываю его руку своей. Легко сжимаю. И только тогда его дыхание становится глубже. Медленнее.
Ночь окутывает нас тихо. Без громких обещаний. Без слов «Навсегда». Просто двое людей в полутьме, которые сделали что-то огромное — и не убегают.
***
Церковь заполнена людьми, светом и фальшивыми улыбками.
Я сижу в первом ряду между папой и мамой. Спина ровная, колени вместе, пальцы переплетены. И смотрю на неё.
Крессида.
В белом она выглядит безупречно, несомненно изящно, будто созданная для фотографий, для титулов, для обложек журналов.
Но я знаю, что внутри у неё — чёрная гниль.
Она смотрит на Амо так, словно уже выиграла самый большой приз.
И именно от этого меня тошнит.
Потому что это не любовь. Это стратегия.
Она заставила его. Не напрямую, не скандалом, не слезами. Она поставила его в положение, из которого он не мог выйти.
Девичья невинность — это инструмент в нашем мире. И она этим воспользовалась. Она знала, что он не откажет. Из-за чести. Из-за традиций. И теперь она стоит перед алтарём, в белом, со сложенными так скромно руками, будто всё это случилось с ней случайно.
— Я согласна, — говорит она.
Голос мягкий. Смиренный.
Я чувствую, как во мне поднимается отвращение.
Потому что она не заслуживает Амо. Её интересовали только его фамилия, его влияние, его статус. И она получила всё.
Мама слегка касается моей руки. Я даже не заметила, что сжала пальцы. Я выравниваю лицо.
Никто не должен видеть, о чём я думаю, но внутри — кипит.
Потому что мой кузен заслуживал кого-то, кто смотрит на него не как на ступеньку к трону.
Священник говорит о союзе, о благословении, о любви. И я ловлю момент, когда она смотрит на гостей — на старших мужчин, на женщин. Она оценивает.
Вечер переходит в празднование.
Смех. Музыка. Шампанское.
Я сижу за столом, слушаю, как кто-то говорит о мире между семьями.
И смотрю, как она кладёт руку на предплечье Амо — слишком собственнически, слишком быстро.
Я поднимаю бокал, не чувствуя вкуса. И именно в этот момент, среди музыки, среди улыбок, я вдруг замечаю кое-кого другого.
Аврору.
Она стоит в стороне, свет падает на её волосы, и на её лице нет игры. Только наблюдение.
На секунду мне хочется подойти к ней. Просто поговорить. Просто проверить, не потеряли ли мы ещё возможность быть людьми, а не шахматами наших семей.
Но, глядя на неё, я вспоминаю Каморру, кровь и то, что они сделали с Амо. И что-то во мне снова твердеет. Я остаюсь на месте.
Празднование длится слишком долго.
Музыка меняется — медленная на быструю, быстрая на громкую. Люди смеются уже громче, чем искренне. Кто-то танцует на грани приличия. Бокалы меняются быстрее, чем разговоры.
Я хмыкаю про себя. Это не свадьба, а закрытие сделки.
Я достаю телефон. Пальцы двигаются быстрее, чем мысли.
«Это худшая свадьба, которую я видела»
Ответ Алекса приходит почти сразу.
«Ты была на многих?»
Я закатываю глаза, хотя он этого не видит.
«Достаточно, чтобы знать, что люди должны выглядеть счастливыми»
Пауза.
«Ты выглядишь несчастной?»
Я смотрю на отражение своего лица в экране.
Нет. Просто раздражённо.
«Эта свадьба — лютый фарс»
«Тебе не нравится невестка?»
Я тихо выдыхаю.
«Она — крыса в белом платье»
Он отвечает быстрее, чем я ожидала.
«Это звучит как зависть»
Я хмыкаю.
«Нет. Это звучит как талант чувствовать людей. И имя этому — социальная интуиция»
Музыка снова становится громче. Я замечаю, как Фальконе начинают расходиться. Римо с Серафиной уходят первыми, Грета — за ними. Нино коротко говорит с Лукой, затем тоже отходит.
Я замираю.
— Мама, ты видишь? — тихо.
Она бросает взгляд в ту же сторону.
— Они едут в отель.
Я смотрю, как их охрана двигается плотнее. У меня такое ощущение, что сцена закончилась, но актёры ещё остались.
«Мне не нравится атмосфера вокруг. Всё слишком странно»
Он присылает смайлик, который я ненавижу, потому что он слишком спокойный.
«Ты ищешь драму там, где её нет»
Я смотрю на папу. Он не улыбается. Дядя Лука тоже. Их головы наклоняются ближе друг к другу.
Я глотаю.
«Возможно. Просто не люблю такое напряжение. Словно должно произойти что-то плохое»
«Ты не пророк»
Я улыбаюсь.
«Не пророк. Но у меня плохое предчувствие»
Пауза. На этот раз длиннее.
«Из-за чего?»
Я смотрю на зал, на людей, на Крессиду, которая смеётся чуть громче, чем нужно. На мужчин, которые больше говорят глазами, чем словами.
«Не знаю. Словно воздух слишком густой»
Он не отвечает сразу. И это впервые за вечер заставляет меня ещё больше нервничать.
Наконец:
«Ты просто устала»
Я смотрю на часы. Он прав — уже довольно поздно. Но дело не в этом.
«Я хочу домой»
«Тогда поезжай»
Я улыбаюсь.
«Я не главная героиня этого фарса»
Он отвечает быстрее:
«Для меня ты всегда будешь главной героиней»
Я останавливаюсь. На секунду мир становится тише. Я перечитываю. И чувствую, как тепло разливается под кожей.
«Ты слишком драматичный»
«Ты слишком нервная»
Я поднимаю взгляд — охрана меняет положение чаще. Я чувствую, как в груди снова что-то натягивается.
«Я скоро поеду. Напишу, когда буду дома»
Я блокирую телефон. Музыка продолжает играть. Но праздник уже словно закончился — просто никто этого не объявил.
— Мама, — тихо говорю я.
— Если ты сейчас скажешь, что тебе скучно, я устрою скандал только для того, чтобы тебя развлечь, — отвечает она, не глядя на меня.
Я хмыкаю.
— Давай пойдем в кафе.
Теперь она смотрит.
— Здесь есть бар.
— Не здесь. Внизу. Рядом. Просто... — я вздыхаю. — Мне здесь не нравится.
Она оглядывает зал дольше, чем нужно.
— Мне тоже, — сухо говорит она. — Я уже устала смотреть, как она гладит его по рукаву, будто проверяет, прочен ли шов.
Я едва улыбаюсь.
— Пойдем, — говорит она, резко вставая. — Пока я не сказала что-то, что Лука будет вспоминать до конца жизни.
В коридоре тише. Лифт приезжает быстро, мы заходим. Зеркала ловят наши лица.
— Ты так смотрела на Крессиду, будто хотела задушить фатой, — говорит мама.
— Да. Она его не любит. Она любит фамилию и статус Амо.
— А ты знаешь, как выглядит любовь?
— Я знаю, как она не выглядит.
Мама улыбается уголком губ.
— Осторожнее, Иза. В нашем мире любовь — это роскошь, а не требование. Амо — взрослый мужчина, он сам сделал свой выбор.
Я сжимаю губы.
— Он сделал выбор, который ему оставили. У вас с папой брак из любви.
Она смотрит на меня через зеркало, и в её взгляде появляется что-то острое.
— Когда я выходила за твоего отца, я его не любила.
Я резко поворачиваю голову.
— Когда он забрал меня, у меня не было выбора. Я его хотела. И я знала, что он не сломает меня. Но любовь? Она пришла позже.
Я смотрю на неё так, словно она только что перевернула мир вверх тормашками.
— Ты же была... — я делаю паузу и слегка наклоняю голову, вспоминая. — В Европе, «изучала культуру», — воспроизвожу пальцами жест «кавычек» в воздухе.
Мама фыркает.
— О, да. Я изучала культуру.
— Все так и говорят.
— Все говорят, что я трахалась с половиной части света, — спокойно добавляет она. — Давай не будем играть в невинность.
Я сглатываю, но не отвожу взгляда.
— Честь мужчин почему-то не страдает от их приключений. Почему моя должна?
Я молчу. Лифт спускается медленно.
— Но сейчас ты любишь папу.
Она улыбается. Не мягко — уверенно.
— Сейчас? Я бы за него убила.
Я едва смеюсь:
— Звучит романтично в нашем мире.
— Звучит честно.
Я отвожу взгляд.
— Я не хочу так, как у них.
— Как у кого?
— Как у Амо и Крессиды. Словно это сделка.
Мама смотрит на меня мягче.
— Ты никогда не будешь чьей-то сделкой, Иза. Я не позволю.
— А если это всё равно закончится так?
Двери лифта открываются. И я радуюсь, что могу закрыть эту тему.
Мы заходим в кафе, и я вдруг ощущаю, что мне просто нужно сесть, выдохнуть.
— Теперь покажи, что там тебе написал твой парень, — говорит мама, как только мы садимся.
— Он не мой парень.
— Пока нет.
Я закатываю глаза и открываю камеру. Делаю фото без подготовок и позирований. Просто я: платье, волосы, немного усталые глаза. Отправляю под маминым внимательным взглядом.
«Я забыла показать, как выгляжу сегодня»
Телефон вибрирует.
«Ты шутишь?»
Я улыбаюсь.
«Что?»
«Ты выглядишь опасно красиво. Кстати, а где это ты?»
Это короткое сообщение заставляет мои щеки покраснеть.
Мама это замечает.
— Дай сюда, — протягивает руку.
— Мама!
— Иза.
Я показываю экран. Она читает и улыбается.
— Правильный мальчик, — кивает она. — Видит очевидное.
Я смеюсь.
Я фотографирую чашку чая и отправляю в чат, отвечая на его вопрос о том, где я.
«В кафе рядом с отелем. Не выдержала празднования»
«Тебе там лучше?»
«Да»
Он печатает:
«Скинь адрес»
Я даже не думаю. Открываю карту, а пятью секундами позже — отправляю геолокацию.
Телефон снова вибрирует.
«То кафе, где мы были, лучше»
Я улыбаюсь.
«Да. То моё любимое»
Он отвечает:
«То — наше»
Алекс больше ничего не пишет. Телефон уже лежит на столе. Чат заканчивается словом «наше».
И всё кажется таким обычным, таким спокойным, таким безопасным.
— Видишь? — говорю я. — Я же сказала, что просто перенервничала. Уже всё нормально. Давай напишем папе и поедем.
— Наконец-то, — бурчит мама и достаёт телефон.
Я снова смотрю в окно.
Трое парней. Они идут вдоль тротуара. Первого я узнаю сразу.
Алекс.
Тёмная футболка. Плечи. Походка.
Что он здесь делает?..
Глупая тёплая мысль, что он пришёл ко мне, почти выдавливает страх. Но он не один. И тот, что слева, поднимает голову.
Я смотрю дольше.
Тёмные глаза. Слишком тёмные. И вдруг меня пронзает узнавание.
Та же жёсткость черт лица. Тот же холод в взгляде. И тогда мозг подсовывает картинку из церкви.
Римо Фальконе.
Я смотрю на его младшую, излучающую чистое безумие, копию, и холод ползёт вдоль позвоночника.
— Мама... — тихо говорю я, уже поднимаясь.
— Что?
— Напиши папе, что мы сейчас поднимемся и поедем.
Мой голос слишком спокойный. Она смотрит на меня — и тоже встаёт.
Двери кафе распахиваются с грохотом.
Первым заходит темноглазый с широкой улыбкой на лице. Неправильной.
— Я всегда хотел испортить чужую свадьбу, — бросает он.
Всё взрывается за секунду.
Мамин телефон летит на пол — его выбивают из рук. Она не думает — она бьёт. Кулак в челюсть, локоть — в грудь. Стул падает. Второй брюнет уже держит её за руки.
Я разворачиваюсь и... врезаюсь в грудь. Твёрдую. Знакомую.
Я поднимаю глаза.
Алекс.
Моё облегчение не длится долго, потому что одна его рука сжимает мою слишком сильно, а другая — шею.
Меня резко разворачивают, и спиной я ударяюсь о его торс. Нет ни осторожности, ни моего имени, ни узнавания.
Я пытаюсь повернуть голову.
Профиль другой, челюсть грубее, голубые глаза теперь темнее, а взгляд — пустой.
— Держи свою принцессу крепче, Алессио, — бросает копия капо Каморры с удовольствием. — Она ещё не поняла, что это не свидание.
Алессио.
Слово врезается. Я смотрю на него ещё раз. И всё складывается мгновенно.
Трое. Тот, что смеётся — Невио. Второй, что держит маму — Массимо. И тот, в кого я врезалась — Алессио Фальконе.
Нечестивая троица.
Они начали войну.