Глава 6
Алессио
Ночная улица за окнами машины была похожа на забытое кладбище: черная, пустая, с редкими огоньками, которые светились так, будто им стыдно, что они еще живы. Я сидел на заднем сиденье, наполовину развалившись: одна нога заброшена на спинку кресла Невио, вторая — на дверцу. Удобнее, чем кажется.
Пахло так, как пахнем мы все трое вместе: виски, бензином, металлом, потом, пылью и минимальным количеством совести — граммов так десять на всех нас.
— Ты можешь хотя бы сделать вид, что сегодня в настроении? — пробормотал Массимо, не сводя взгляд с дороги.
— Я жив. Радуйся этому, — ответил я, сдерживая смех.
Мои пальцы постукивали по рукоятке ножа. Ощущение прохладного металла на коже всегда было странно успокаивающим. Как будто держишь в руке религиозный амулет. Только гораздо более честный.
Невио хихикнул.
— Ты всегда не в настроении. Даже когда должен был бы визжать от радости, как маленькая девочка. Это уже бесит.
— Это называется «мое естественное состояние», — бросаю я. — Кому не нравится — пусть не смотрит.
— Ты бы кого-нибудь убил, только чтобы перестали смотреть, — ворчит Массимо.
— Нет, — поправляю я. — Я бы убил, чтобы вы перестали говорить нахрен.
Невио смеется. Массимо фыркает. Я остаюсь спокойным, как всегда, когда внутри начинает что-то сдвигаться.
Рядом со мной — рюкзак со снаряжением. Под балаклавой волосы немного щекочут лоб — ненавижу это ощущение. Я терплю, потому что сегодня не хочется обрезать — слишком много мыслей.
Ладно. Одна мысль.
Ее.
Мысль о том, как она смотрела в камеру во время видеозвонка — медленно, внимательно, как будто боялась моргнуть и потерять меня из кадра.
Это было... странно. Опасно. Немного приятно. И совсем не в тему сегодня.
Мой мозг пытается вернуться к делу, но она вползает в него, как луч света через царапину в жалюзи: маленький, но коварный.
Я злюсь. На себя больше, чем на нее.
Мы сворачиваем на грунтовую дорогу. Песок хрустит под колесами, издавая хриплый звук, как будто кто-то дышит через сломанные ребра.
— Какое место? — спрашиваю, хотя уже знаю.
— Притон, — отвечает Массимо. — Мерзкий. Но дело надо доделать.
Притон. Не самый любимый вид вылазки. Слишком много запахов, слишком мало «правильных» жертв.
Правильные жертвы.
Это не просто слова.
Это — система внутри меня.
Мой внутренний бог.
Мое оправдание.
Я не убиваю людей без причины. Я не режу всех подряд. Я не психопат, в отличие от моего брата и кузена, хотя некоторые именно так и думают.
Мне нужна история. Их. Или моя. Я должен знать, почему, должен увидеть, что они заслужили. Мне нужно связать нож с виной — моей или чужой. Иначе — не идет. Не чувствуется. Нет вкуса, как надкушенное блюдо без специй. Как будто делаешь, но не получаешь.
Когда я убиваю, мне нужно чувствовать не просто кровь. Мне нужно чувствовать справедливость. Искалеченную, искаженную, но мою. Мой комплекс Робин Гуда, как любит говорить Невио. Если бы Робин Гуд работал ножом по ночам.
Мы подъезжаем. Дом — облезлая хижина на краю пустыни. Окна забиты, двери — перекошены. Света мало. Запахов — много.
— Если что-то скрипит, лучше не наступайте, — говорит Массимо.
— Почему? — спрашивает Невио.
— Возможно, там люди. Возможно, что-то похуже.
— Например? — улыбается он.
— Мозг, который ты уронил как-то на кухне в прошлый раз.
Мы смеемся. Так, как смеются люди, которые уже давно не дышат нормально.
Подходим к двери. Невио выбивает ее ногой — красиво, громко, так, как он любит.
Запах ударяет по нам, как взрыв: моча, плесень, порох, гниль, пот, страх и что-то химическое — плохой кокс, наверное.
Я сразу же сжимаю зубы. Плохая сцена. Плохие запахи. Плохая кровь.
Из кухни вылезает женщина. Топор. Глаза — пустые, как у манекена, который кто-то забыл убрать со склада. Волосы прилипают к скулам. Кожа покрыта синяками и сыпью.
Я вижу не ее. Я вижу вспышку воспоминания: нечеткого, не моего — вымышленной женщины, которая меня не хотела.
Я стираю мысль — резко.
Она бьет первой. Я уклоняюсь. И вонзаю нож под ребра так глубоко, что слышу, как ломается хрящ.
Кровь — густая, темная, почти черная. Плохая.
Я отхожу на шаг, чтобы не коснуться.
— Ты ее прибил? — кричит Невио. — Не даешь людям шанс проявить себя.
— Она уже проявила, — отвечаю. — Слишком.
Меня тошнит от запаха. Не от действия — от качества. Я не люблю, когда жертвы выглядят так, будто жизнь уже давно сделала за меня всю работу. Мне нужен... противник. Вызов. Кто-то живой. Я ненавижу резать мумий.
Массимо фыркает:
— Не надо было ее убивать, Алессио. Она — жертва.
Я медленно поворачиваюсь к нему.
— Мы все жертвы, Масс. Некоторые просто умирают быстрее.
Он замолкает. Знает: если я в таком настроении — спорить бесполезно.
В коридоре — шум. Выстрелы. Кто-то сползает по стене.
Невио смеется, как бешеный волк. Это его стихия. Кровь и крики.
Моя стихия — тишина между ними.
Массимо поднимает дробовик. Я — нож, потому что мне нужно чувствовать кожу, ткани, хруст. Страстно. Реально. Жестко.
Один из наркоманов выскакивает из-за двери. Лицо — красное, покрытое язвами. Глаза — стеклянные. Он тянет ко мне руки, бьет, рычит.
Я вздыхаю.
— Серьезно? Это лучшее, что ты можешь сделать?
Он не понимает шутки. Я вонзаю нож ему прямо в ключицу. Поворачиваю. Он падает.
Подвал. Лестница. Кто-то бежит.
Я вижу его — высокий, худой, грязный, в плохо застегнутом худи, руки трясутся, глаза бегают по комнате.
Боже, даже убивать его будет скучно.
Он пытается выстрелить. Я бросаю нож. Глазное яблоко лопается, как будто кто-то раздавил виноградину.
— Бля, Алессио! — кричит Невио. — Это была моя игрушка!
— Найди себе другую, — отвечаю я.
После этого сцена становится липкой, горячей, шумной. Руки, кости, брызги, ругань, крики. Все сливается в один поток.
Когда все заканчивается — я выхожу на улицу первым. Нужен воздух. Свежий. Чистый. Не испорченный.
Я снимаю балаклаву. Дышу. Воздух холодный, кусает кожу, смывает запахи. Я смотрю на руки: пальцы в крови, но не моей. И думаю: «Это должно было что-то изменить. Должно было что-то во мне сдвинуть. Должно было хоть как-то заполнить».
Но пусто. Слишком тихо.
И вот тогда — идиотски, неуместно, подло — вспоминается она:
«Тишина — это еще и страшно. Особенно, когда ты в ней один».
Я сжимаю зубы.
Не сейчас. Не в эту ночь. Не после этого.
Но мысль светится в мозгу, как осколок стекла в кармане. И я ненавижу то, что чувствую хоть что-то.
***
Вода бьет по затылку так сильно, что другим было бы больно. Мне — нормально. Даже хорошо. Горячая струя прижимает мысли вниз, пытается утопить их в шуме — и я позволяю.
На коже — запах металла, крови, ночной работы. Я тру руки до красного, пока пальцы не тупеют. Кровь смывается быстро. Запах — медленнее. А мысли — вообще никак.
И среди всех мыслей, которые должны были бы сидеть здесь — сегодняшние, полезные: об уродах, которых мы вырезали, об ударах, о том, что я едва не получил топором по голове, — мозг вытягивает то, чего там быть не должно.
Изу.
Я сжимаю зубы, почти слышу треск.
Она — ресурс. Ценный. Удобный.
Единственная лазейка в нью-йоркской семье, которая обычно держит все под тремя уровнями безопасности.
Через нее я могу получить информацию: где бывает ее отец, как ведут себя их охранники, когда в доме больше людей, куда она ездит после школы, какие у семьи слабые места.
Это — причина, почему я вообще с ней говорю, почему выхожу на видеосвязь, почему пишу в чат. И даже то, что я дал ей выиграть в шахматы один раз — тоже часть плана. Немного доверия. Немного симпатии. Немного зависимости.
Все рассчитано. Все контролируется. Так и должно быть. Поэтому меня и выводит из себя то, что мозг вдруг начинает ловить лишние мелочи. Паразитные. Бессмысленные.
Как она наклоняет голову, когда слушает. Как касается губ, когда думает над ходом. Как смеется тихо, слишком осторожно.
Это не часть плана. Не часть дела. Это — шум. Хаос.
А я ненавижу хаос.
Я бью ладонью по плитке. Она холодная — правильный холод. Твердый. Стабильный. Такой, каким должен быть я.
Возвращаюсь под воду, опускаю голову, и вода режет плечи. Хорошо. Пусть режет. Пусть жжет. Пусть заставит замолчать то, что не имеет права звучать.
— Это ничего не значит, — голос хриплый, глухой под шумом воды.
Она была лишь несколькими разговорами. Несколькими обменами фразами. Несколькими смешкам — и то, только потому, что я был измотан после тренировки. Несколькими партиями шахмат — контролируемой манипуляцией. Несколькими секундными тишинами — удобными для анализа.
Все логично. Все расставлено по полочкам. Все так, как надо.
И я злюсь, потому что что-то во мне это запомнило. Что я вообще заметил, как она морщит лоб, когда проигрывает. Как скользит пальцем по экрану, когда стесняется говорить. Как меняется ее голос, когда она волнуется.
— Нет, — снова говорю. Голос становится резче.
Ее мир — другой. Чистый. Ровный. С правильными людьми.
Мой — нет. И так должно остаться.
Я резко выключаю воду — как будто обрываю что-то лезвием. Выхожу из душа, беру полотенце, медленно вытираю шею.
В зеркале — мои глаза. Темные. Спокойные. Пустые.
Так, как и должно быть. Я заставляю себя вспомнить: она — просто имя в телефоне. Просто точка доступа. Просто инструмент, который я использую. Не более того.
Слабость в этом месте — смертельна.
Я кладу телефон экраном вниз. Смотреть на него не нужно. Это — правильное решение.
Но через минуту рука тянется сама. Тупо. Упрямо.
Я касаюсь его. Просто чтобы убедиться, что она не написала. Просто для дела.
Правильно? Правильно.
Хотя горько смеюсь внутри — знаю, что обманываю сам себя.
Я смотрю в зеркало в последний раз.
— Она не должна быть в моей голове, — тихо, почти злобно. — Она не тот тип девушки, которая становится пятном на совести.
И, возможно, я повторяю это чаще, чем нужно.
Телефон лежит на столике экраном вниз.
Сам факт того, что он лежит неправильно, уже раздражает. Как будто я пытаюсь скрыть взгляд не от телефона, а от себя.
Правильно. Это правильно.
Я делаю шаг к кровати, еще один... а потом чувствую, как спина сжимается — нервно, резко. Как будто какая-то часть меня толкает назад.
Через минуту — рука тянется снова.
Не потому что нужно. А потому, что внутри как будто крутится крючок, который я сам и воткнул. Я беру телефон. Как будто это просто техническое действие. Просто проверить, не написала ли она. Просто для дела.
Экран вспыхивает, свет резко бьет по глазам. Комната как будто вздрагивает, сжимается вокруг этого маленького прямоугольника. И — конечно — она онлайн.
Я чувствую, как что-то тускло, едва-едва дергается под ребрами. Не тепло. Не интерес, боже упаси. Просто... реакция.
Такого не должно быть.
И прежде чем я успеваю остановиться — пальцы уже набирают первое сообщение.
«Не спишь?»
Это звучит почти обыденно. Достаточно сухо. Но я чувствую, как в груди что-то... ждет.
Сообщение прилетает сразу:
«Нет. Учу химию. И уже хочу умереть».
Я замечаю, как уголок губ дергается — и сразу гашу это.
Далее она:
«А ты что делаешь?»
Секунда тишины. Две.
Я пишу максимально нейтрально:
«Ничего особенного».
Правильно. Никаких лишних деталей.
Ее ответ теплый, почти смешной в своей искренности:
«Ничего особенного ночью? Ты живешь как шпион, честно».
Шпион. Интересно.
Я коротко отвечаю голосом — низким, сдержанным:
— Я просто не люблю говорить о себе.
Она сразу слушает. Я вижу, как появляется «Воспроизведено». Следующее голосовое от нее — тихое, немного дрожащее от усталости:
— Это нормально. Мне кажется... ты и не должен говорить, если не хочешь. Я и так много слышу по тебе.
По мне? Я поднимаю бровь. Наклоняю голову к экрану.
— По чему именно? — посылаю короткий голос.
Пауза. Затем она, смеясь:
— Ты очень спокоен. И... внимателен. Слишком внимателен, Алекс.
Вот. Вот это имя. Я сжимаю челюсть незаметно. Тихо. Как будто что-то во мне царапает изнутри.
Алекс. Мое прикрытие. Не я.
— Это просто привычка, — отвечаю сухо. Голос ровный, хриплый после душа. — Замечать то, что другие пропускают.
Она улыбается — я не вижу рта, но слышу в голосе:
— Вот, например, сейчас. Я вышла на балкон, а ты уже наверное знаешь?
Я даже не думал об этом. Звук. Легкий, резкий. Холодный ветер в микрофоне.
— Слышу, — говорю. — И ты замерзла.
Она смеется тихо, довольно — так, будто ее уличили в чем-то милом, а не очевидном:
— Ты ужасен. Я едва вышла, а ты уже анализируешь.
Я не улыбаюсь, но что-то в груди теплеет.
Сука. Лишнее.
— Зайди в комнату, — бросаю коротко. — Там холодно.
— Не хочу. Ночь хорошая.
Пауза.
— Кстати... А какая у тебя ночь? Где ты?
И здесь я делаю то, что умею лучше всего — возвращаю разговор туда, куда нужно мне.
— Почему спрашиваешь? — голос спокойный, ровный. — Хочешь сравнить?
Она присылает голосовое сообщение — теплое, немного застенчивое:
— Просто интересно, я мало где бывала, кроме Нью-Йорка. Мне кажется... твой город другой. Более живой. Я хотела бы его увидеть.
Хочу. Хотела бы.
Вот эти слова — они сами по себе уже проседают в нужные щели.
Я делаю вид, что думаю, и пишу:
«Можешь показать свою ночь. Начнем с этого».
Она молчит. Пять секунд. Десять. Я почти вижу, как она грызет губу, смотрит в сторону.
Сообщение:
«Могу. Хотя там темно».
Идеально.
— Покажи, — говорю голосом, мягко, почти небрежно. — Если тебе комфортно.
Она сразу включает видеозвонок.
Балкон. Дыхание у микрофона. Свет фонаря висит в ее волосах, делая их светлее. Рука дрожит от холода, но она держит телефон.
— Видишь? — она прищуривается, поворачивая камеру на улицу. — Окна. Деревья. Фонарь. Ночь нежная.
Я смотрю на нее, а не на фонарь.
— У тебя красивый город, — говорю ровно. — Спокойный.
— Иногда, — отвечает она. — Но... как-то одиноко.
Пауза.
— Ты не думаешь, что ночь — это немного грустно?
Я сдерживаю улыбку.
— Ночь — это честно, — говорю я. — Люди более настоящие, когда темно.
Она замолкает на секунду — я вижу, как ее взгляд меняется. Становится немного мягче. Глубже.
— Мне нравится, как ты говоришь, Алекс.
Это имя снова. Я даже на мгновение закрываю глаза.
Это не я. Это роль. Это маска.
— Когда-нибудь я покажу тебе настоящую ночь, — говорю медленно, как будто не придаю этому значения. — Не здесь. Не через экран.
Она задерживает взгляд. Слишком долго.
— Как? — спрашивает тихо. — Ты же... не здесь.
Вот момент. Вот где я могу повернуть все, как мне нужно.
— Никогда не знаешь, где я буду завтра, — говорю ровно. — Но если я окажусь в твоем городе...
Пауза.
— Покажешь мне его?
Она глотает воздух, опускает глаза, ногтем касается губ. И тихим голосом:
— Да. Я бы хотела... увидеться с тобой. Просто... показать.
Готово. Она сказала это сама. Моя работа сделана. ... и вот только одна вещь не вписывается в сценарий: то, что внутри меня что-то неприятно сжимается, как будто я тоже этого хочу.