Морозный Резонанс

Последние дни в Ядерном Сердце были полны не только озарений, но и гнетущего осознания. Истина о Катастрофе, эта некрасивая, пошлая правда о человеческой глупости и непомерной гордыне, отпечаталась на душе Ивана и Нади клеймом. Она висела в воздухе тяжелым свинцовым запахом, проникая в каждую мысль, искажая даже свет уцелевших мониторов.

Иван чувствовал, как эта тяжесть оседает в груди, превращаясь в нечто большее, чем просто знание. Это было бремя. Бремя понимания, что мир не был уничтожен одной великой, апокалиптической кнопкой, а сгинул под тяжестью миллиардов мелких, бессмысленных решений. И вот, теперь мы знаем. А что дальше? Как жить с этим?

Надя, поначалу воодушевленная раскрытыми тайнами, теперь казалась хрупкой, как опавший лист. Ее обычно лучистые глаза, полные неутолимого любопытства, потускнели, словно в них отразилась вся горечь давно ушедших эпох. Она подолгу сидела перед мерцающими голограммами, которые воспроизводили обрывки довоенных новостей: лица дикторов, полные наигранного спокойствия, лозунги о «небывалом прорыве», а затем — кадры паники, толпы людей, бегущих куда-то в никуда, хаос, поглощающий города. Каждый кадр был как осколок разбитого зеркала, в котором отражалась боль, загнанная в самые потаенные уголки ее души.

— Они... они просто не верили, — прошептала Надя однажды, ее голос был тонок, как ледяное кружево. — Не верили, что всё может закончиться. И даже когда началось... они продолжали врать.

Иван кивнул, его взгляд был прикован к экрану, на котором мелькали лица политиков, надменно улыбающихся, произносящих речи о «неизбежной победе разума». Разума, который привел нас сюда, в эти руины, — горько усмехнулся он про себя. Завьялов, со своим «порядком», казался теперь не просто врагом, а лишь еще одним проявлением этой бесконечной, доисторической глупости, застрявшей в колесе истории.

В этот момент, когда они были погружены в бездну прошлого, реальность вновь напомнила о себе. Сквозь толщу бетона и пыли, словно далекий, утробный рык, донесся приглушенный скрежет металла. Это был звук, незнакомый, но пронзительный, который пронзал до самых костей, заставляя вибрировать воздух вокруг. Иван почувствовал, как по спине пробежал холод. Слишком большой. Слишком близко.

Призрак на Рельсах: Предвестник «Порядка»

Новость о приближении Завьялова распространилась по Дубне, словно лесной пожар в сухой траве. Сначала это были лишь смутные слухи, шепот, доносящийся из-за импровизированных баррикад, которые анархисты, словно муравьи, строили из всего, что попадалось под руку: старых покрышек, ржавых листов профнастила, обломков бетона. Потом слухи подтвердились, когда один из разведчиков, худой, как скелет, парень по кличке «Фитиль», вбежал в центральный барак, где Иван и Надя пытались разобраться в схемах Ядерного Сердца, с широко раскрытыми от ужаса глазами.

— Идут! — прохрипел он, хватая воздух, словно вынырнул из ледяной воды. — По старой ветке... Он... он восстанавливает пути! Несколько дрезин, бронированные, и «Уралы» сзади. Они... они как железные змеи ползут!

По щекам Фитиля стекала грязь, смешанная со слезами. В его голосе звучала не просто паника, а глубокое, иррациональное потрясение. Для анархистов Завьялов был не просто врагом, а воплощением того самого «порядка», от которого они бежали. И теперь этот порядок полз к ним по старым, забытым рельсам, словно призрак из прошлой жизни, пришедший за своей жертвой.

Иван почувствовал, как его челюсти свело. Он не сдается. Никогда не сдается. Он готов волочь свою железную клетку через всю пустошь, лишь бы навязать ее другим. Он представил себе Завьялова: грузное тело в наглаженной, хоть и выцветшей, военной форме, тяжелые сапоги, ритмично отбивающие шаг по железнодорожным шпалам. Его командный голос, эхом разносящийся над заросшими лесами, отдающий приказы о восстановлении давно умерших путей. Это была не просто логистика, это был ритуал, манифест его одержимости. Завьялов не мог допустить, чтобы что-то существовало вне его контроля, вне его «понимания порядка». Он был как раковая опухоль, метастазы которой стремились поглотить все живое, все свободное.

Завьялов, получивший информацию о Дубне, ее аномальной свободе и, что самое главное, о существовании Ядерного Сердца, с его неисчерпаемой энергией, не мог остаться в стороне. Его агенты, замаскированные под бродяг и торговцев, проникали в Дубну, собирая сведения, возвращаясь с рассказами о «безбожной анархии», «разложении» и «бесконтрольном доступе к опасным довоенным технологиям». Эти доклады, поданные Завьялову в его штабе на Киевском вокзале, под тусклой лампочкой и запахом затхлой бумаги, лишь подстегнули его решимость. Для него Ядерное Сердце было не источником света, а потенциальным оружием в чужих руках, угрозой его хрупкой, но единственно верной, как он считал, «империи». Или, что еще хуже, источником энергии, которую не контролирует он. Разве это не есть хаос?

Марш отряда Завьялова из Москвы в Дубну был сам по себе подвигом, свидетельствовавшим о его фанатичной воле. Он мобилизовал инженеров, уцелевших после Катастрофы, заставил их работать на износ, латая старые железнодорожные пути, которые сотню лет назад связывали Москву с Дубной. Каждая рельса, поднятая из земли, каждая шпала, вбитая на место, была актом неповиновения хаосу, заявлением о его праве на власть. Бронированные дрезины, сваренные из толстых листов стали, с приваренными пулеметами и обвешанные мешками с песком, выглядели как монстры из довоенных кошмаров. За ними, по разбитым дорогам, ползли переделанные грузовики «Урал» — их двигатели надрывно ревели, выбрасывая клубы черного дыма, пропитанного запахом самодельного биотоплива. Эти машины были грубо, но эффективно бронированы, их стекла заменены на толстые листы плексигласа, заляпанные грязью. Солдаты Завьялова, одетые в одинаковую, выцветшую зеленую форму, сидели, ссутулившись, на своих местах, их лица были серыми от пыли и усталости, но в глазах горел фанатичный огонек, унаследованный от их лидера. Они верили в «Порядок». Верили в Завьялова, как в мессию, способного вернуть утерянное величие.

Надя, поспешно изучив старые карты Дубны, разложенные на пыльном столе в центре подземного зала Ядерного Сердца, показала Ивану красную линию, ведущую от восточной окраины города к основным корпусам ОИЯИ. — Вот здесь. Они будут наступать по этому направлению. Через старые железнодорожные ворота. Они... они хотят занять реакторный комплекс. Это их главная цель.

Иван кивнул. Все встало на свои места. Не просто наказать «бунтарей», а взять под контроль самое ценное. Всегда одно и то же. Власть. Ресурсы.

Танец Хаоса и Огня: Защита Дубны

Дубна не была готова к организованной обороне. У них не было ни командиров, ни четкого плана, ни единой системы связи. Но у них было то, что Завьялов никогда не мог понять — свобода и отчаяние. Анархисты, как рассыпавшийся муравейник, пришли в движение. Металлический лязг, крики, ругательства, смех, и сквозь все это — запах пота, машинного масла и предвкушения боя.

Девушка по имени Лиза, ее руки были перепачканы сажей, а глаза сверкали безумным азартом, показала Ивану и Наде ряд стеклянных бутылок, наполненных мутной, маслянистой жидкостью, и заткнутых тряпками. — Это «Дьявольские коктейли»! Мой дядя до войны делал такие... для сарая. А потом сказал, что это пригодится для «большого пожара». Он был прав, старый хрыч!

Другие переделывали старые водопроводные трубы в подобия ружей, заряжая их обрезками арматуры и гвоздями, обмотанными изолентой. Звук пилящегося металла, от которого вибрировали стены, смешивался с грохотом молотков, забивающих гвозди в импровизированные щиты. Парни с длинными волосами, покрытые татуировками, натягивали тетивы самодельных арбалетов, их стрелы были сделаны из кусков арматуры с примотанными осколками стекла. Это был хаотичный, но поразительно эффективный оркестр разрушения.

Среди всего этого бардака выделялись те, кто явно имел некоторый опыт. Бывший военный инженер, а ныне философ по кличке «Профессор», высокий, сутулый мужчина в засаленном халате, руководил установкой противопехотных мин, сделанных из старых банок из-под консервов, начиненных порохом из отсыревших патронов. Его сухие, тонкие пальцы двигались с хирургической точностью, когда он закладывал взрывчатку под глыбы бетона, предназначенные для того, чтобы завалить дорогу.

— Они будут идти по самой легкой дороге, — Профессор прищурился, глядя на карту. — Как идиоты, которые не умеют мыслить вне своих инструкций.

Иван и Надя наблюдали за всем этим, испытывая странное сочетание восхищения и ужаса. Эти люди были безумны. Они были полны надежды и отчаяния одновременно. Они были живыми. И они сражались за свою свободу, за свой хаос, за свое право не подчиняться «порядку» Завьялова.

— Мы должны им помочь, — сказала Надя, ее голос был твердым. — Мы не можем просто стоять в стороне, когда этот... этот фантом из прошлого пытается сожрать то немногое живое, что здесь осталось.

Иван смотрел на нее. Всегда так. В конце концов, всегда приходилось выбирать сторону. И всегда выбор вел к чертовой бойне. Но он не мог отвести взгляд от решимости в ее глазах. И он вспомнил лицо Завьялова, его безжизненные, стеклянные глаза, наполненные лишь одной мыслью: «Порядок». И тогда он понял. Это не просто битва за Дубну. Это битва за само право быть, за право не быть вписанным в чью-то мертвую таблицу.

— Хорошо, — кивнул Иван. — Что мы делаем?

Надя улыбнулась, и в ее глазах снова вспыхнул тот исконный блеск. — Для начала, — она указала на старые ящики с инструментами, — нам нужно что-то, что может остановить их железные машины. А потом... мы покажем им, что такое настоящий хаос.

Симфония Прошлого: Байтик и Древние Системы

В сердце этого кипящего котла находился Байтик, чьи руки двигались с лихорадочной скоростью над распахнутыми панелями старого сервера. Его лоб блестел от пота, волосы прилипли к вискам, а глаза, обычно полные задора, теперь горели диким, сосредоточенным огнем. Он был окружен клубком проводов, древними мониторами, из которых выбивался зеленоватый свет, и кучей разобранных микросхем, пахнущих пылью и озоном.

— Они идут по железнодорожной ветке, верно? — Байтик пробормотал, словно говорил сам с собой, его пальцы порхали по клавиатуре, извлекая из нее глухие щелчки, как из старого метронома. — Значит, нужна громкость. И... неожиданность.

Рядом с ним суетились двое его помощников – худой парень в очках, которого все звали «Квадрат», и девушка с ярко-красными волосами, «Пиксель». Они подавали Байтику инструменты, протирали платы, подключали какие-то древние кабели, проложенные, казалось, еще до Катастрофы.

— Квадрат, проверь цепи аварийного оповещения в секторе «Гамма»! Пиксель, мне нужен доступ к старым контроллерам туннелей! Немедленно!

Внезапно, по воздуху разнесся оглушительный, пронзительный звук. Это была сирена. Старая, надрывная, она выла, словно загнанный зверь, ее механический вой эхом отдавался от бетонных стен, проникая в каждую щель, в каждый закуток Дубны. Она была так громка, так всеобъемлюща, что даже пыль на полках вибрировала, ссыпаясь на пол. Ее звук был не просто сигналом тревоги, а криком самого прошлого, прорывающимся сквозь десятилетия запустения.

— Это... это довоенная система оповещения ОИЯИ! — прокричал Байтик, его голос был почти неслышен сквозь вой сирены, но на его лице играла торжествующая улыбка. — Думаю, Завьялов теперь точно знает, что его здесь «ждут».

Вой сирены, казалось, достиг своего пика, а затем внезапно оборвался, оставив за собой лишь звенящую тишину, которая казалась еще более оглушительной. И тут же началось другое. Глухой, ритмичный стук, доносящийся откуда-то снизу, из-под земли. Вскоре он превратился в пронзительный скрежет, а затем — в ужасающий грохот, когда огромные, покрытые ржавчиной металлические люки, предназначенные для экстренной изоляции подземных коридоров, с лязгом начали опускаться, перекрывая проходы. Старые, проржавевшие шестерни скрипели, цепи звенели, и воздух наполнился запахом вековой пыли и машинного масла.

— Туннели перекрыты! — крикнул Квадрат, его глаза за стеклами очков расширились. — Аварийные люки сработали! Я запустил их по графику... там внизу Завьялов застрянет! Ему придется искать обход, а это... это займет время!

Байтик откинулся на стуле, его грудь тяжело вздымалась. Он вытер пот со лба. — Вот так. Старые системы против новых дураков. Кто бы мог подумать, что они окажутся такими... податливыми. А теперь... теперь самое интересное. Мы должны дать им почувствовать, что мы здесь не просто так.

Он показал на большой, тяжелый красный рубильник, торчащий из стены, на котором была полустертая надпись: «АВАР. ВЫКЛ. СЕКТОР А». — Это... это отключение старых вентиляционных шахт. Если мы вырубим их... воздух там, внизу, станет совсем не тем, что нужно для парадного марша.

Пиксель, сжимая в руках какой-то провод, подняла бровь. — То есть, мы их... поджарим?

Байтик усмехнулся, его глаза снова заискрились. — Не совсем. Просто... усложним им жизнь. Радиация — это не только смерть. Это и... головная боль.

Иван и Надя, стоявшие чуть в стороне, наблюдали за этим сценой, которая была воплощением самой Дубны: хаос, изобретательность и полное пренебрежение к традициям. Они не военные. Они — анархисты, — подумал Иван. — И это делает их такими же непредсказуемыми, как сама пустошь.

Среди Скрежета и Криков: Борьба за Свободу

Когда дрезины Завьялова, словно гигантские, ржавые жуки, подползли к главным железнодорожным воротам Дубны, встретил их не парадный караул, а шквал самодельных снарядов. Воздух наполнился воем. Из-за баррикад полетели бутылки с зажигательной смесью, оставляя за собой огненные хвосты, как кометы. Они разбивались о броню дрезин, растекаясь липким, пылающим бензином, который тут же вспыхивал, окрашивая сумерки в зловеще-оранжевый цвет. Запах гари и жженого металла моментально ударил в ноздри, заставляя глаза слезиться.

Затем раздались хлопки. Несколько из них, более сильных, прозвучали, как выстрелы из небольших пушек. Это были самодельные бомбы из газовых баллонов, начинённые гвоздями и обрезками арматуры. Они взрывались с оглушительным рёвом, рассыпая вокруг себя смертоносный град металла, который с лязгом отскакивал от брони, а тех, кто не успевал спрятаться, буквально разрывало на куски.

Солдаты Завьялова, привыкшие к дисциплинированной войне, были ошеломлены. Они не ожидали такого отпора, такого безумного, неорганизованного, но смертельно опасного сопротивления. Их ответный огонь из винтовок был точен, но не скоординирован. Пули с отвратительным хрустом впивались в дерево баррикад, рикошетили от металлических щитов, высекая фонтаны искр. Крики раненых смешивались с ревом двигателей и треском автоматных очередей.

Иван, лежащий за грудой обломков, прицелился из своей Мосинки. Его рука была тверда, дыхание ровное. Он не чувствовал ни страха, ни даже особенного азарта. Лишь холодный, расчетливый покой. Он видел солдат Завьялова, их лица, искаженные испугом и злобой, и понимал, что для них это тоже была война. Война за «порядок», за то единственное, что давало им смысл в этом разрушенном мире.

Он выстрелил. Винтовка мощно толкнула его в плечо. Один из солдат, пытавшийся перебросить что-то через баррикаду, внезапно обмяк и рухнул, уронив свою винтовку. Иван не колебался. Он перезарядил, его пальцы привычно нашли следующий патрон.

Надя металась рядом, словно ртуть. Она была везде и нигде. Ее гибкое тело проскальзывало между обломками, она подбегала к анархистам, указывая им на слабые места в обороне, бросая «коктейли Молотова» с такой точностью, словно занималась этим всю свою жизнь. Ее обычно распущенные волосы были собраны в небрежный пучок, но несколько прядей выбились и прилипли к потному лбу. В ее глазах не было ужаса, лишь странное, почти ликующее возбуждение.

— Иван! Справа! — крикнула она, указывая на группу солдат, которые пытались обойти их позицию, пробираясь по разрушенному зданию, похожему на бывший цех. — Они сейчас прорвутся!

Иван быстро переключил огонь, заставляя их отступить под прикрытием обвалившихся стен. Он видел, как Надя, подхватив с земли обломок кирпича, метнула его в сторону Завьяловцев, отвлекая их, пока другой анархист бросал очередную дымовую шашку.

Мы... мы сражаемся на их стороне, — пронеслось в голове Ивана. И эта мысль, поначалу казавшаяся чуждой, теперь обретала смысл. Эти люди, со всей их анархией, со всем их безумием, были живыми. Они были хаосом, но хаосом, который дарил свободу. Завьялов же нес не жизнь, а смерть, упакованную в обертку из приказов и регламентов.

Битва продолжалась. Скрежет металла, грохот взрывов, крики боли и ярости, все это сливалось в одну чудовищную симфонию. Над всем этим висел стойкий, едкий запах пороха, смешанный с запахом крови, пыли и чего-то сладковато-приторного, что Иван не мог определить. Возможно, это был запах страха.

Он видел, как старый, однорукий анархист, которого звали «Монтер», с криком «За свободу!» бросился на одну из дрезин, цепляясь за ее борт и пытаясь засунуть под гусеницу самодельную гранату. Солдат сверху тут же выстрелил, и Монтер, охнув, рухнул на землю. Но он успел. Раздался оглушительный взрыв, и дрезина, дернувшись, замерла, из ее нутра повалил густой черный дым, пахнущий горелой проводкой.

Это был героический, но безумный поступок. И Иван понял, что эти люди готовы отдать все за свою странную, хрупкую свободу. И теперь он был с ними. Он был частью этого хаоса, этой безумной, но живой битвы.

Непоколебимая Воля Завьялова

Полковник Завьялов, наблюдая за боем с приличного расстояния, из-за подбитой дрезины, стиснул зубы. На его лице, обычно непроницаемом, проступила красная сетка капилляров. Он ожидал сопротивления, но не такого. Не этой безумной, неорганизованной ярости. Анархия! Гниение! Разложение! — слова, которые он так часто произносил, теперь ожили перед ним в виде горящих бутылок и взрывающихся самодельных снарядов.

— Что они там делают?! — прохрипел он, обращаясь к своему адъютанту, молодому, бледненькому лейтенанту, который стоял навытяжку, несмотря на творящийся ад. — Это не тактика! Это вакханалия! Это... это безобразие!

Голос Завьялова, обычно раскатистый и командный, сейчас был сорванным, полным бессильной ярости. Его глаза бегали по полю боя, пытаясь найти хоть какую-то логику в действиях противника, но ее не было. Анархисты действовали по наитию, инстинктивно, реагируя на каждую угрозу, словно стая диких волков.

— Доложить! Почему туннели перекрыты? Почему сирена сработала?! — кричал он в рацию, которую держал в руке, его пальцы дрожали от напряжения. — Разберитесь с этим немедленно! Это саботаж! Протокол 7.2! Найти и устранить!

Но никто не мог разобраться. Системы, которые Байтик активировал, были старыми, их схемы были давно забыты, а ключи доступа потеряны. Они были как призраки, поднявшиеся из могил прошлого, чтобы защитить город от нового вторжения.

Они не понимают. Они просто не понимают, что такое Порядок! — Завьялов поправил свою фуражку, хотя она и так сидела на голове идеально. Для него эти анархисты были не людьми, а болезнью, язвой, которую необходимо было вырезать, чтобы спасти остальное тело. Он видел их «свободу» как хаос, как деградацию, как путь к окончательному исчезновению. Он искренне верил, что только его «железная рука» может вернуть миру смысл, загнать его в жесткие рамки, где каждый винтик будет на своем месте, а каждый человек будет выполнять свою функцию.

— Нельзя отступать! — рявкнул он, его голос на мгновение обрел прежнюю силу. — Вперед! Кто осмелится сопротивляться Воле Империи, будет стерт! Это война! За порядок! За величие!

Его солдаты, повинуясь привычке, бросились в атаку, вновь сталкиваясь с безжалостным, хаотичным сопротивлением. Для Завьялова это было не просто захват территории. Это была священная война против всего, что он считал грязным, неорганизованным, свободным. И в этой войне он был готов идти до конца, не жалея ни своих людей, ни чужих.

Выбор в Аду: Сквозь Дым и Кровь

Битва за Дубну была не просто столкновением двух армий, а столкновением двух мировоззрений, двух абсолютно полярных способов выживания в мире, который давно умер. Иван и Надя оказались в самом ее центре, марионетками в этом кровавом балете, вынужденными танцевать под чужую дудку, но с каждым мгновением все сильнее чувствующими, что эта «дудка» — их собственная.

Запах горелой плоти, смешанный с едким дымом от взорванных дрезин и сладковатым ароматом радиоактивной пыли, был настолько густым, что казалось, его можно было потрогать. Дышать было тяжело. Сквозь клубы дыма мелькали тени, раздавались крики, от которых стыла кровь в жилах, и звук рвущейся ткани, похожий на раскат грома. Металлический скрежет разрываемого железа и треск ломающихся костей сливались в одну чудовищную какофонию.

Иван чувствовал, как его мышцы ноют от напряжения, а винтовка раскалилась от частой стрельбы. Его лицо было покрыто слоем сажи и грязи, а глаза щипало от дыма. Сколько их еще? Когда это закончится? В какой-то момент он поймал себя на мысли, что его действия перестали быть осознанными. Он действовал на инстинктах, как загнанный зверь, защищающий свою нору. Но это была не его нора. Это была нора этих безумцев, этих анархистов, которые, несмотря на весь хаос, сохраняли что-то по-настоящему человеческое — свою свободу.

Надя, пригнувшись, проскользнула мимо Ивана, ее лицо было сосредоточенным и бледным, но в глазах горел тот же огонь, что и в глазах Лизы или Байтика. Она тащила за собой какой-то кабель, ведущий к старой, громоздкой колонке, которую она вытащила из бывшего клуба. С помощью Байтика, который, несмотря на всю суматоху, успел настроить импровизированный усилитель, она подключила ее к одному из старых серверов Ядерного Сердца.

Внезапно, сквозь грохот битвы, раздалась музыка. Это была искаженная, хриплая запись какой-то старой, довоенной рок-песни, ее басы сотрясали землю, а гитарные риффы, словно острые лезвия, пронзали воздух. Затем, поверх музыки, прозвучал голос Байтика, усиленный динамиками, но искаженный помехами:

— Завьялов! Ты слышишь?! Ты пришел забирать! Но у нас здесь ничего нет для тебя! Только наша свобода! И ее ты не возьмешь! Этот город — наш! Он дышит иначе! Он поет! А ты... ты всего лишь старый призрак, который забыл, как жить!

Иван чуть не выронил винтовку от удивления. Вот оно. Вот их оружие. Безумие, смешанное с искусством. Музыка и слова Байтика, полные вызова, вызвали на лицах Завьяловцев недоумение и даже страх. Они привыкли к приказам, к маршам, к тишине и порядку. Этот хаотичный, агрессивный саундтрек был для них хуже любой пули. Он разрушал их внутренний мир, их представление о войне.

Надя, увидев реакцию Завьяловцев, улыбнулась. Это была не просто ухмылка, а торжествующая, дикая улыбка человека, который понял, что даже в самых отчаянных обстоятельствах можно найти свой собственный способ бороться.

Иван продолжал стрелять, но теперь в его действиях появилась новая, странная уверенность. Он сражался не просто за свою жизнь, не просто за Ядерное Сердце. Он сражался за право этих людей быть самими собой. За право на хаос, на свободу, на творчество. За право на ошибку, наконец. Потому что именно эти ошибки, как они узнали в Ядерном Сердце, и привели к Катастрофе. Но именно из них могли вырасти новые, пусть и искаженные, формы жизни.

Полковник Завьялов, услышав голос Байтика и эту чудовищную музыку, в бешенстве ударил кулаком по броне дрезины. — Что это?! Что за чертовщина?! Приказываю прекратить это немедленно! Это... это провокация! Это антигосударственная деятельность!

Его слова тонули в оглушительном реве музыки и взрывах. Он не мог понять, не мог принять этот вид сопротивления. Для него война была четкой, структурированной, логичной. А это было нечто другое. Это был чистый, незамутненный абсурд, который сводил его с ума.

— Они... они не сдаются, господин полковник! — крикнул один из его солдат, его голос дрожал. — Они... они сражаются, как дикие звери!

Завьялов оттолкнул его. Дикие звери? Нет. Это просто люди, которые забыли, что такое порядок. Я напомню им. Я выбью из них эту дурь. Он выхватил пистолет, его рука задрожала, и он выстрелил в небо, словно пытаясь заглушить какофонию, что творилась вокруг.

Иван видел его. Он видел эту чистую, неразбавленную ярость в глазах полковника, его отчаянное желание навести порядок в мире, который давно утратил всякую логику. И в этот момент Иван понял. Завьялов был не просто злодеем. Он был продуктом Катастрофы, ее застывшим эхом, ее попыткой вернуться к мертвым идеалам. И чтобы двигаться вперед, этот призрак прошлого должен быть остановлен.

Сражение продолжалось, каждая секунда казалась вечностью, наполненной звуками насилия и отчаянной борьбы за то, что еще оставалось живым в этом мире. Иван и Надя, стоявшие плечом к плечу, чувствовали, как их собственные, еще недавно такие личные, цели растворяются в этом общем, безумном танце. Теперь это была битва не за ответы, не за выживание, а за будущее, которое могло быть либо свободным, либо снова скованным цепями. И они знали, какой выбор должны сделать.