Глава 4 Ветер перемен
***
Ресторан «Ханами» закрылся на «внеплановый ремонт». По крайней мере, так гласила табличка на дверях. Настоящая причина была куда прозаичнее: три дня назад сюда нагрянули налоговые инспекторы, а через час в сети всплыли фото Джису в объятиях Дженни. Снимки были сделаны в ту самую ночь в пентхаусе. Заголовки кричали: *«Наследница империи Ким и её тайная любовница: скандал или пиар?»*.
— Это моя мать, — Дженни швырнула планшет на стол. На экране застыла Сохён, та самая женщина в очках-хамелеонах, на фоне здания налоговой. — Она ударила по тебе через «Ханами». И... по нам.
Джису молчала. Её брат уже прислал сообщение: *«Меня отстранили от операций. Говорят, «по просьбе семьи Ким»*. А в холодильнике лежало письмо от матери: *«Если ты не уйдёшь от этой женщины, я останусь без квартиры»*.
— Я увольняюсь, — произнесла Джису, глядя в окно на опустевший зал ресторана.
— Что? — Дженни вскочила, опрокинув чашку с эспрессо. — Ты не можешь...
— Могу! — Джису повернулась, и Дженни впервые увидела в её глазах гнев. — Твоя семья разрушает всё, к чему я прикасаюсь! Мне надоело быть вашей игрушкой в войне амбиций!
Она сорвала с шеи цепочку — подарок Дженни после аукциона — и бросила на пол. Звон металла о мрамор прозвучал как выстрел.
— Ты... сдаёшься? — голос Дженни дрогнул.
— Нет. Я начинаю жить. Без тебя.
Дверь захлопнулась. Дженни осталась одна среди столов, где когда-то решались судьбы корпораций. Теперь же здесь рушилась её собственная судьба.
...
Три недели спустя Джису вернулась в родной Пусан. Работала в крошечном кафе у моря, где главным деликатесом были жареные кальмары. Никаких аукционов, никаких лимузинов. Только запах соли и крики чаек. Но по ночам, когда волны бились о скалы, она ловила себя на том, что ищет в темноте силуэт Дженни.
Однажды утром в кафе вошёл мужчина в чёрном костюме. Минхо, юрист Дженни.
— Она исчезла, — сказал он, кладя на стойку конверт с печатью империи Ким. — Совет директоров объявил её недееспособной из-за «эмоциональной нестабильности». Всё её состояние заморожено.
Джису едва не разбила чашку.
— Почему вы пришли ко мне?
— Потому что вы единственная, кто может её найти. — Минхо достал фото: Дженни в толстовке и кедах, смотрящая на море с обрыва где-то в Канвондо. — Она сбежала из-под домашнего ареста. И оставила это для вас.
В конверте лежала нефритовая печать — та самая, за которую они боролись. И записка: *«Настоящая реликвия — не вещи. А те, кто заставляет нас помнить, кто мы есть. Спасибо»*.
...
Дженни сидела на краю скалы, в десяти километрах от кафе. Ветер трепал её немытые волосы, а в кармане джинсов ждал билет на грузовое судно в Японию. Она почти улыбнулась, представляя, как матери корёжит от мысли, что наследница путешествует как бродяга.
— Твоя новая роль тебе идёт.
Дженни обернулась. Джису стояла в двух шагах, с рюкзаком за плечами и следами усталости под глазами.
— Как ты...
— Ты забыла: я три года работала в хостеле. Отследить беглеца через камеры в порту — детские игры. — Джису села рядом, доставая две банки колы. — Поехали?
— Куда? — Дженни смотрела на неё как на мираж.
— Туда, где нас не найдут. В Токио, Шанхай, черт возьми, хоть в Антарктиду. — Джису взяла её руку. — Ты когда-то сказала, что я свободна. Теперь твоя очередь.
Они молча смотрели на горизонт. Дженни вдруг засмеялась:
— У меня нет денег. Даже на еду.
— Зато у меня есть сто тысяч долларов от одной дуры, — Джису достала смятый чек. — И нефритовая печать. Думаю, на чёрном рынке...
— Ты посмеешь! — Дженни толкнула её плечом, и они покатились по траве, смеясь как дети.
А через час, прячась в трюме грузового судна, Дженни спросила:
— Почему? Почему ты вернулась?
Джису, укутанная в её толстовку, ответила просто:
— Потому что я наконец поняла: моя сила не в том, чтобы убегать. А в том, чтобы выбирать, за кого стоит бороться.
Их пальцы сплелись. Где-то над ними кричали чайки, предвещая шторм. Но здесь, в тесном углу между ящиками с апельсинами, пахло свободой. Настоящей.
...
Тем временем в Сеуле Сохён разрывала контракт о продаже «Ханами». На столе перед ней лежала записка, отправленная анонимно: *«Ищите своих крыс в налоговой. И передайте матери Дженни: мы вернёмся. И когда это случится — вы даже не успеете моргнуть»*.
Подпись под посланием отсутствовала. Но Сохён не сомневалась, кто его написал. Впервые за 20 лет карьеры она почувствовала холодок страха. Не от угроз. А от того, что две женщины где-то в мире переписывали правила игры. И это было страшнее любой революции.