Глава 12
Запах в кабинете отца ударил мне в нос, едва я переступил порог, — старые книги, дорогое вино и застарелый, едва сдерживаемый гнев. Каждый раз, возвращаясь сюда, я чувствовал себя мальчишкой, которому вот-вот сделают выговор за недостойное поведение. Но сегодня всё было иначе. Сегодня я пришёл не как непокорный сын, а как мужчина, готовый на все ради своей женщины. Массивный камин из чёрного камня, добытого в самом сердце Драконьих гор, отбрасывал зловещие отблески на древние гобелены, изображавшие славные битвы предков-драконов. Языки пламени играли на сценах сражений, и мне казалось, что вытканные драконы презрительно смотрят на меня, считая недостойным их великого наследия.
Я застыл на пороге, пытаясь перевести дыхание. Дорога выжала из меня все силы. Полёт на пределе возможностей, когда каждый взмах крыльев отдавался болью в измученных мышцах, когда лёгкие горели от напряжения, а сердце, казалось, вот-вот разорвётся в груди... Потом превращение в человека и эта мучительная боль... Но всё это было ничто по сравнению с болью, которая сжимала моё сердце при мысли о Лисе, лежащей сейчас без сознания в лазарете академии, с тёмными прожилками на висках, похожими на паутину смерти.
Отец стоял у высокого арочного окна спиной ко мне. Его внушительная фигура, затянутая в тёмно-синий камзол с вышивкой фамильного герба, казалась вырезанной из цельного куска драгоценного камня. Я смотрел на его гордую осанку, широкие плечи, голову, чуть тронутую сединой на висках, и ощущал волну противоречивых чувств — гнева, уважения, надежды и, как ни странно, страха. Отец может спасти Лису, это в его силах, но также и может отказать, отомстив мне за своеволие. Он даже не обернулся, когда я вошёл, давая понять, насколько незначительным считает моё появление.
В глубоком кресле у камина сидел дядя Гарет. Его пальцы нервно теребили рукоять кинжала, а глаза беспокойно следили за мной. В отличие от старшего брата, дядя никогда не умел полностью скрывать свои эмоции. Я видел, как его выдавала напряжённая поза, слегка подрагивающие пальцы и взгляд, в котором Я почему-то видел сожаление. Ему тяжело дается мое отлучение от рода.
— Ты осмелился явиться, — голос отца был холоден, как лёд на вершинах Драконьих гор, видневшихся за окном. Он даже не обернулся, продолжая смотреть в окно, за которым раскинулись земли, принадлежавшие роду Крегов с незапамятных времён.
Я сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях. Не от страха — от усталости и безысходности. Мой обычно безупречный внешний вид сейчас был далёк от идеала: одежда покрылась пылью, волосы растрепались, лицо осунулось, под глазами залегли тёмные тени. Но даже в таком состоянии я старался держать спину прямо, а подбородок — высоко поднятым: Чон оставался Чоном даже перед лицом полного отчаяния.
— Мне нужна твоя помощь, отец, — слова давались мне с трудом, горло пересохло от долгого полёта и страха за Лису. — Лиса... умирает. Как когда то, силы покидали меня, теперь, нечто, также вытягивает жизнь Лисы. Я разберусь и найду, кто в этом виноват, но сейчас мне нужна твоя помощь.
Отец медленно обернулся. В свете камина его лицо казалось высеченным из мрамора — твёрдое, неподвижное. Ни один мускул не дрогнул, только в серых глазах, точной копии моих собственных, на мгновение мелькнуло что-то похожее на удовлетворение, быстро сменившееся ледяным спокойствием.
— Умирает? — он окинул меня долгим оценивающим взглядом, словно взвешивая каждую деталь моего потрёпанного вида. — И ты примчался сюда, чтобы я, глава рода Чон, спас жизнь какой-то полукровке? Той самой, из-за которой ты опозорил наше имя? Той самой, ради которой ты отказался от всего, что принадлежит тебе по праву рождения? Его слова, произнесённые с ледяным презрением, острыми кинжалами вонзились в моё сердце. Но мне было не до гордости, не до обид. Только отчаянная решимость спасти ту, что стала дороже всех сокровищ мира, заставляла меня стоять перед ним.
— Отец, сейчас не время для упрёков! — я шагнул вперёд, непроизвольно сжимая кулаки. — Ты спас меня, когда я был на грани! Твоя родовая магия вернула меня к жизни! Ты можешь сделать то же самое для неё!
Дядя Гарет вскочил, его лицо выражало искреннюю боль.
— Харвин... — начал он, но отец оборвал его взмахом руки.
— Молчи, Гарет! — отрезал он, не сводя тяжёлого взгляда с меня. — Я предупреждал тебя, Чонгук. Ты предпочёл ослушаться, унизить наш род, связавшись с этой... — он сделал паузу, подбирая слова, — ... нищенкой из приюта. И теперь ты приходишь ко мне, требуя помощи?
Я почувствовал, как внутри меня закипает ярость. Мой дракон откликнулся на оскорбление, брошенное в адрес Лисы.
— Она не «нищенка из приюта»! — в моём голосе послышалось сдерживаемое рычание. Я с трудом контролировал себя, понимая, что мой гнев сейчас только навредит. — Её зовут Лиса, и она... она значит для меня всё! — слова вырвались прежде, чем я успел их обдумать, обнажая мои чувства перед отцом, который считал любые эмоции признаком слабости.
Отец медленно обошёл свой массивный стол, вырезанный из цельного ствола древнего дуба, почерневшего от времени. Его шаги были размеренными, властными — шаги человека, привыкшего к тому, что весь мир расступается перед ним. Он остановился напротив меня, и теперь мы стояли, глядя друг другу в глаза — два дракона, две похожие и в то же время такие разные натуры. Я чувствовал исходящий от него холодный расчёт, столкнувшийся с моей пылкой страстью, древние традиции, противостоящие моему юношескому бунту.
— «Значит для тебя всё»? — он криво усмехнулся, холодный расчёт смешался с чем-то похожим на мрачное удовлетворение. Он подал знак дяде Гарету, и тот, бросив на меня сочувственный взгляд, с явной неохотой покинул кабинет, плотно закрыв за собой дверь.
— Получается, ты готов сделать ради ее спасения всё, что я скажу? — медленно повторил отец, когда мы остались одни. Его голос стал тихим, почти вкрадчивым, но от этой тишины мне стало ещё не по себе. Я почувствовал, как воздух в кабинете сгустился, словно перед грозой. — Ты уверен, Чонгук? Цена может оказаться слишком высокой. Ты готов заплатить её полностью?
Я замолчал на мгновение, глядя в лицо отца. Перед моими глазами промелькнул образ Лисы — её улыбка, освещавшая самые тёмные уголки моей души.
— Я заплачу любую цену, — выдохнул я, глядя отцу в глаза. В моём взгляде читалась не только мольба, но и упрямство, готовность идти до конца, выдержать любые испытания ради неё.
Отец прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. Его шаги были размеренными, уверенными — шаги хозяина положения, шаги человека, который уже знал исход разговора, но растягивал момент, наслаждаясь властью.
Он остановился у книжного шкафа, провёл пальцем по корешкам древних фолиантов. Пламя камина отбрасывало причудливые тени на его лицо, делая его похожим на древнее изваяние, обретшее жизнь. В этот момент в нём особенно ярко проявлялась его драконья сущность — древняя, мудрая, безжалостная. — Хорошо, — сказал он наконец, останавливаясь передо мной. — Я помогу твоей...Лисе.
Я почувствовал, как моё сердце пропустило удар. Надежда, такая хрупкая и неуверенная, зародилась в моей душе. Но что-то в глазах отца, в его тоне заставило эту надежду дрогнуть, как пламя свечи на ветру.
— Древняя магия нашего рода действительно способна на многое, даже вернуть с порога смерти, — продолжил отец, и в его голосе звучала сдержанная гордость за силу нашего рода. — Но, как ты верно заметил, за всё приходится платить. И плата будет соответствовать ценности спасённой жизни... и степени твоего проступка.
Он посмотрел мне прямо в глаза, и его взгляд стал жёстким, как закалённая сталь. В нём не было места состраданию, только холодный расчёт и драконья непреклонность.
— Ты вернёшься домой, Чонгук. Немедленно, — каждое слово падало тяжёлым камнем на моё сердце. — Ты разорвёшь все отношения с этой девушкой. И сделаешь это так, чтобы у неё не осталось ни малейшей надежды на их возобновление.
Я отшатнулся, словно он ударил меня в грудь. Воздух застрял у меня в лёгких. Боль и недоверие, должно быть, ясно отразились на моём лице, потому что я заметил в глазах отца мимолётное удовлетворение. Он добился своего — заставил меня показать слабость.
— Ты должен быть убедителен, Чонгук, — продолжал отец, не давая мне опомниться. — Я хочу, чтобы она поняла: наследник рода Чон никогда не свяжет свою судьбу с простолюдинкой, какой бы... особенной она ни казалась. — Последнее слово он произнёс с едва уловимой странной интонацией, словно оно имело какое-то особое значение. — Ты должен показать ей всю пропасть между вами. Чтобы она сама отвернулась от тебя, поняв твою истинную, драконью натуру.
— Отец, ты... я не смогу! — мой голос дрогнул. Я до последнего не мог поверить, что он действительно требует от меня такой жестокости.
— Сможешь, — отец усмехнулся, и в этой усмешке не было и тени тепла. Только мрачное удовлетворение от осознания своей власти. — Если её жизнь тебе действительно дорога. Ты ведь не хочешь, чтобы она умерла из-за твоего упрямства, не так ли?
Он сделал паузу, наблюдая, как его слова проникают в моё сознание, как они разрушают последние остатки моего сопротивления. Как острые стрелы, поражающие самые уязвимые места.
— Ты наследник рода Чон, Чонгук, — продолжил отец, и в его голосе звучала суровая гордость. — В тебе течёт наша кровь. А Чоны всегда добиваются своего. И всегда платят по счетам. Ты опозорил меня, ты унизил наш род, связавшись с ней. Ты стал... — он на мгновение запнулся, подбирая слова, — ... посмешищем. Поломойкой при нищей девке! Ты должен искупить свою вину.
Каждое его слово было как удар хлыста, рассекающий кожу до крови. Я стоял, сжав кулаки, не в силах поднять глаза. Часть меня знала, что он прав — по меркам нашего общества моё поведение действительно было скандальным, недостойным наследника древнего рода.
— Отец, ты убиваешь меня...Лису... — начал я, но отец снова перебил меня, не дав договорить.
— Ты выполнишь мои условия, — его голос не допускал возражений, в нём звучала абсолютная уверенность дракона, привыкшего к тому, что его воля — закон, — я спасу её. Она будет жить. — Каждая фраза отца была как холодный удар стали о сталь. — А ты восстановишь честь нашего рода и своё положение. И забудешь о ней, как о досадной ошибке. Ты женишься на Селене Бернид, как и было предначертано. Он подошёл ближе, его голос стал почти шёпотом, но от этого шёпота у меня по спине пробежал холодок.
— А если ты откажешься... что ж, тогда она умрёт. И это будет на твоей совести, — слова падали тяжёлыми камнями, погребая под собой все мои надежды. — Ты всё равно вернёшься домой. Всё равно женишься на Селене. Но ты будешь жить с осознанием того, что её смерть — твоя вина. Выбирай, сын. Её жизнь — или твои жалкие «чувства».
Отец выпрямился, его взгляд стал ледяным, непроницаемым, как броня древних драконов.
— Но запомни, Чонгук, в любом случае ты вернёшься на правильный путь. Я больше не потерплю этого позора. Мой сын не будет мыть полы, как последний слуга, унижая имя, за которое наши предки проливали кровь.
Я смотрел на отца, и в моих глазах боролись отчаяние и нарастающий гнев. Я понимал, что отец не шутит. Это был ультиматум. И от моего решения зависела жизнь Лисы.
Я сжал кулаки с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Моя драконья сущность рвалась наружу, готовая бросить вызов, расправить крылья и сжечь всё вокруг драконьим огнём. Но я сдержал её. Ради Лисы. Потому что её жизнь стоила любой цены. Даже такой.
— Я... — мой голос дрогнул, но затем стал твёрдым, почти металлическим, словно в эту секунду что-то во мне сломалось, что-то умерло, уступив место холодной решимости, — я согласен.
Отец кивнул, на его лице не отразилось ни тени сочувствия. Только холодное удовлетворение победителя, который умело разыграл свою партию, загнав противника в угол, откуда нет выхода.
— Я знал, что ты сделаешь правильный выбор, сын, — он произнёс это тем же тоном, каким много лет назад хвалил маленького меня за успехи в магии. — Разум и долг всегда должны преобладать над эмоциями.
Он неторопливо подошёл к столу, налил себе бокал вина из хрустального графина — тёмно-рубиновая жидкость переливалась в свете камина, как кровь. Он не предложил вина мне — маленькая деталь, подчёркивающая, что я всё ещё не заслужил прощения, что мне ещё предстоит доказать свою преданность роду.
В коридоре меня встретил обеспокоенный дядя Гарет. На его лице было искреннее сочувствие, но я прошёл мимо, не заметив протянутой руки. Сейчас я не мог позволить себе слабость. Я должен был собрать остатки своих сил для последнего, самого страшного испытания. Я должен был найти в себе силы разбить сердце той, ради которой готов отдать свою жизнь.