Домашние тайны
Меня вырвал из этого вязкого, тянущего воспоминания голос Джемы.
— Дафна, — она стояла в дверном проёме, опираясь плечом о косяк, и смотрела на меня с той самой мягкой настойчивостью, которая у неё появлялась только в одном случае, — через час ужин.
Я моргнула, словно возвращаясь не просто в комнату, а в настоящее. Воздух вокруг меня будто щёлкнул — тяжесть ушла, но не до конца, оставив после себя странное послевкусие, как после слишком крепкого вина. Я медленно закрыла книгу, аккуратно вложив между страниц тонкую закладку, и на мгновение задержала ладонь на обложке. Старые книги всегда умели держать меня крепче любых рук.
— Уже? — спросила я, хотя прекрасно знала ответ.
Джема усмехнулась.
— В этом доме ужины не ждут, — сказала она. — Они случаются.
Я поднялась не сразу. Сначала потянулась, ощущая, как после долгого сидения тянет спину, как кожа реагирует на движение, как шелестит ткань платья. Мысли выстраивались медленно, будто им тоже нужно было время, чтобы собраться. Сегодняшний вечер чувствовался важным — не тревожным, нет, но наполненным чем‑то плотным, значимым. Таким, каким бывают вечера, после которых что‑то незаметно меняется.
Я прошла в свою комнату и закрыла за собой дверь. Старый паркет тихо скрипнул под босыми ногами — этот звук был для меня родным, почти успокаивающим. Комната утопала в тёплом предзакатном свете: солнце уже клонилось к морю, и лучи ложились на стены под углом, золотя картины, старые рамы, мягкую обивку кресла.
Я подошла к шкафу и распахнула створки. Несколько секунд просто смотрела внутрь, перебирая варианты в голове. Этот ужин был семейным, но не совсем. Тёплым, но не простым. Здесь важно было выглядеть так, как я себя чувствовала: спокойно, уверенно, на своём месте.
Я выбрала короткую юбку‑солнце молочного оттенка — лёгкую, почти воздушную, она красиво двигалась при каждом шаге. К ней — тёмно‑синее поло Ralph Lauren с аккуратным воротником: сдержанное, но подчёркивающее фигуру, с тем самым балансом между девичьей простотой и взрослой собранностью. Я знала, что дяде нравится, когда я выгляжу именно так — без излишнего вызова, но и без робости.
Мои кудри сегодня не требовали строгости. Я собрала их в небрежный высокий хвост, оставив несколько прядей у лица. Они обрамляли скулы, делая выражение мягче, живее. На запястье — тонкий золотой браслет. В ушах — маленькие серьги‑капли, почти незаметные. Ничего лишнего.
Я посмотрела на себя в зеркало чуть дольше обычного. В отражении была я — взрослая, но всё ещё девочка; уверенная, но с глубиной, которую знали только стены этого дома.
Снизу доносятся мужские голоса. Громкие. Живые. Они перебивают друг друга, смеются, спорят — не зло, не напряжённо, будто это обычный семейный ужин, каких в этом доме было сотни. Запах еды поднимается вверх по лестнице раньше, чем я вижу стол: жареное мясо, рыба, свежий хлеб, густой соус, вино. В воздухе — сигарный дым, тёплый, тяжёлый, привычный. Открытые окна впускают вечерний морской воздух, он движется лениво, задевает занавеси, будто сглаживает углы происходящего.
Я замедляюсь перед входом в столовую. Не останавливаюсь — просто позволяю себе одну короткую секунду услышать всё сразу: звон бокалов, смех Сальваторе, низкий голос Ренато, спокойные редкие фразы Доминика. Где‑то между ними — тишина Луиджи. Его почти не слышно, но я знаю, что он там. Он всегда чувствуется раньше, чем появляется в поле зрения.
В столовой тепло и светло. Лампы дают мягкий жёлтый свет, отражающийся в белой скатерти длинного стола. Посуда тяжёлая, фарфоровая, приборы лежат идеально ровно, как солдаты перед построением. Еды много. Слишком много. Это не излишество — это демонстрация. Изобилие здесь равно контролю. Если стол ломится — значит, дом стоит.
Я вхожу, и разговор на секунду меняет тон — не обрывается, не замирает, просто сдвигается, как вода, в которую бросили камень.
— Дафна, — кто‑то говорит моё имя, и я улыбаюсь.
Я здороваюсь первой, как и положено. Сальваторе — по‑южному шумно, он тянется ко мне, целует в щёку, пахнет табаком и вином. Ренато ограничивается коротким кивком и сухим «buona sera», его взгляд задерживается ровно на долю секунды дольше, чем нужно, — оценивающе, без интереса, будто я часть интерьера. Доминик улыбается почти незаметно, тепло, по‑человечески; я отвечаю тем же — он отец Айлы, и в этом доме это значит больше, чем должность.
К дяде Луиджи я подхожу без слов. Он поднимается не полностью — только чуть, кладёт руку мне на плечо. Жест короткий, простой, но в нём больше защиты, чем в длинных речах. Я наклоняюсь, целую его в щёку, и он тихо говорит:
— Садись.
Без «как ты», без вопросов. Он и так знает.
Я иду к своему месту и только теперь осознанно смотрю на рассадку.
Луиджи — во главе стола, как и всегда. Не потому что хозяин дома, а потому что все остальные так или иначе ориентируются на него. Доминик сидит по правую руку от него — достаточно близко, чтобы говорить тихо, но не так близко, чтобы казаться равным. Сильвия — рядом с ними, чуть в стороне от центра, но внутри круга. Я сажусь слева от неё, как и было задумано. Напротив — Ренато. Он видит Луиджи напрямую, без посредников, и это не случайно. Сальваторе — сбоку, ближе к торцу, его энергия словно не умещается в строгую геометрию стола. Лео — дальше, отдельно от старших, место, которое формально почётно, но по сути изолировано. Молодость здесь всегда раздражала.
Я сажусь, расправляю салфетку на коленях. Сильвия наклоняется ко мне, тихо:
— Ты вовремя.
Я киваю. Ничего больше.
Слуги двигаются быстро и почти бесшумно. Тарелки наполняются, вино разливается. Некоторое время разговоры остаются поверхностными. Кто‑то шутит о погоде, Сальваторе громко рассказывает анекдот про порт и рыбаков, Ренато язвит в ответ, не скрывая презрения к южной непосредственности. Лео смеётся коротко, без особого веселья. Доминик ест медленно, внимательно слушая, даже когда речь ни о чём.
Я ем тоже. Вкус ощущается чётко: рыба нежная, соус насыщенный. Это та самая иллюзия нормальности, в которой этот дом всегда был особенно убедителен. Семья. Ужин. Шум.
Именно поэтому, когда Луиджи поднимает бокал, все реагируют сразу.
— За то, что мы здесь, — говорит он спокойно. — И за то, что пока можем собираться за одним столом.
Никакого пафоса. Никаких тостов про честь или кровь. Бокалы звенят. Я делаю глоток вина и чувствую, как что‑то в воздухе меняется. Не резко. Просто плотнее.
Луиджи ставит бокал на стол и не продолжает. Он ждёт. Пауза тянется дольше, чем комфортно. Даже Сальваторе замолкает.
— Доминик, — говорит Луиджи наконец. — Пока меня не было. Что произошло.
Доминик вытирает губы салфеткой, откладывает приборы так, будто заканчивает не есть — а подводить итог.
— Начнём с Рима. Там происходит то, чего не видели последние десять лет. Старые люди, которые держали баланс, убраны. Не отодвинуты, а убраны полностью. Прокуратура работает сама, без посредников. Маршруты, сделки, кланы — всё перехвачено напрямую.
Ренато медленно кладёт вилку на тарелку, холодно: — Продолжай.
— За последние три месяца закрыли два дела, которые уже были согласованы. И открыли четыре новых. Без публичных обвиняемых. Маршруты точные, даты и объёмы — всё зафиксировано.
— Чьи маршруты? — резко вмешивается Сальваторе.
— Экспорт кокаина. Через Европу до Азии. Те ветки, которые считались неприкасаемыми. Никто их не трогал даже в самые горячие годы.
Ренато наклоняется вперёд, холодно: — Это касается моих зон. Кто именно отвечал?
— Младшие консорциумы. Они держали логистику, склады, перевалочные пункты, страховки. Полные схемы движения. Никто другой такого контроля не имел.
Лео вставляет: — Значит, теперь эти схемы в чужих руках.
— Ты слишком молод, чтобы понять давление Рима, — холодно отвечает Ренато.
— Я достаточно молод, чтобы видеть, когда давление перестаёт быть инструментом и становится оружием, — спокойно отвечает Лео.
Сальваторе понижает голос, но делает его ещё жёстче: — Их забрали чисто или для показухи?
— Абсолютно чисто. Один исчез по дороге в Милан, второго забрали из дома утром. Жёны узнали официально, — говорит Доминик.
— Бумаги? — презрительно тянет Сальваторе. — Значит, Рим играет закон.
— Именно. Там больше не стреляют, чтобы напугать. Всё оформлено юридически безупречно. Перехват власти.
Ренато сжимает челюсть: — Если заговорят, их не доведут до суда.
— Изолированы. Каждому предложены сделки, — говорит Доминик.
Лео бросает взгляд на Луиджи, затем на Ренато: — Начали не с юга. Начали с тех, кто привык работать тихо.
Ренато медленно кивает: — Рим сменил хозяев.
— Он решил, что старые хозяева больше не нужны, — подводит итог Доминик.
Луиджи кладёт ладонь на скатерть. Не стучит. Не спешит. Говорит медленно, тяжело: — Если начали с твоих, они не остановятся. Рим больше не фон. Он — направление.
Луиджи медленно поднял взгляд от тарелки.
— Сальваторе, как обстоят дела в Неаполе?
Слова были короткими, почти ленивыми, но стол отреагировал сразу. Кто‑то перестал жевать. Приборы звякнули и тут же стихли. Я почувствовала, как воздух в столовой сдвинулся — ещё секунду назад тёплый, насыщенный запахами еды, теперь он стал плотнее, тяжелее.
Сальваторе откинулся на спинку стула не сразу. Он выдохнул, провёл рукой по подбородку, будто собирая мысли, и только потом заговорил:
— В ночь с семнадцатого на восемнадцатое июня, — начал он уже иначе, обстоятельно, будто давая показания, — в порту Неаполя, в зоне Molo Beverello, сгорело судно. Не катер, не баржа — полноценное грузовое судно, работавшее по контракту компании Bomond Empire . Большое. Новое. Полностью загруженное.
Он на секунду замолчал, будто проверяя, все ли слушают, и продолжил:
— Оно должно было выйти ранним утром. Маршрут был выстроен заранее: Неаполь — Генуя — Марсель — Барселона — Роттердам. Европейская линия. Мебель шла партиями: частные заказы, сетевые контракты, дизайнерские коллекции. То, что приносило деньги не шумно, но стабильно.
Сальваторе чуть подался вперёд:
— Загорелось ночью, почти сразу после швартовки.Камеры зафиксировали поджог: двое, работа чистая, быстрый выход. Использовали топливо и таймеры. Судно выгорело снизу вверх — так, чтобы огонь пошёл по корпусу и сразу задел груз. Контейнеры сложились, как картон.
Доминик наклонился вперёд:
— Потери? — Доминик не повысил голос, но в этом коротком вопросе было больше давления, чем в любой вспышке. — Деньги, сроки, контракты. Конкретно, Сальваторе. Что именно мы теряем, если Бомон действительно выйдет из сделки?
— Огромные, — Сальваторе ответил сразу, будто этот вопрос жёг его с самого начала. — По предварительным расчётам — только по грузу мы теряем несколько миллионов. Но дело даже не в этом. Этот корабль закрывал сразу три линии поставок. Часть мебели шла под контракты с сетями в Германии и Франции, часть — под частных заказчиков в Бельгии и Нидерландах. Всё было завязано на сроки. Если они срываются — штрафы, возвраты, отказ от будущих партий.
Он выдохнул и продолжил уже медленнее, тяжело:
— Оливер Бомон звонил утром. Не кричал — сначала. Говорил холодно, почти вежливо. Сказал, что больше не чувствует себя в безопасности в Неаполе. Потом голос изменился. Он потребовал компенсацию, которую мы физически не можем закрыть. А под конец прямо заявил, что если мы не «вернём контроль над портом», он разрывает все контракты и уходит из Италии.
Я заметила, как Сильвия опустила вилку, так и не донеся её до рта.
Ренато усмехнулся холодно, даже не поднимая головы:
— Он всегда был уверен, что его имя — это броня, — сказал Ренато лениво. — Думал, что большие деньги автоматически покупают тишину. Похоже, кто‑то решил напомнить ему, что в порту тишина стоит дороже, чем мебель.
— Он не просто уверен, — Сальваторе резко подался вперёд, и в его голосе впервые прорвалась злость. — Он давит. Он угрожает. Он говорит так, будто мы обязаны ему больше, чем он нам. Если Бомон уходит, за ним уйдут те, кто пришёл через него. А это уже не один контракт и не два. Это вся линия. Это доверие к порту. Это вопрос, можно ли вообще здесь работать дальше.
Доминик спокойно добавил:
— И это уже не просто Неаполь, — добавил Доминик, спокойно, почти отстранённо. — Это сигнал. Всем. О том, что порт можно поджечь. Что контракты можно сорвать. Что за это никто пока не отвечает.
Сальваторе сжал пальцы так, что костяшки побелели:
— Именно, — Сальваторе кивнул жёстко. — Это не удар по Бомону. Это удар по нам. Нам показывают, что Неаполь можно тронуть. И если мы это проглотим, следующим будет не корабль.
В этот момент Луиджи медленно положил салфетку на стол.
— Хватит, — сказал Луиджи негромко, но так, что слово легло на стол тяжёлым грузом.
Одно слово — и столовая замерла. Даже Ренато отвёл взгляд.
— Выясните, кто дал огню разрешение говорить за них, — продолжил Луиджи медленно, взвешивая каждое слово. — Кто решил, что может поджигать наши контракты, наши имена и наш порт. Пока мы не знаем этого, все разговоры — пустые. Деньги можно вернуть. Репутацию — сложнее. А контроль либо есть, либо его нет.
Он взял приборы, как ни в чём не бывало. Разговор стих. Люди снова потянулись к еде, но Дафна ясно чувствовала: шум вернулся, а покой — нет. Граница была обозначена. И дальше за неё никто не собирался заходить.
этот момент становится ясно: назад к обычному ужину дороги нет.
Я чувствую, как вечер медленно сходит на нет. Не потому что разговор закончился — потому что он выдохся.
Часть людей уже встала из-за стола. Кто‑то говорит о пустяках, почти лениво, как после хорошо сыгранной партии. Приборы звенят глуше. Смех звучит неуверенно, будто по привычке. Сальваторе и Ренато разошлись — без продолжения, без финальной реплики, и это само по себе знак.
Я остаюсь сидеть.
За столом теперь узкий круг: Луиджи, Доминик, Сильвия, Лео — и я. И именно в этот момент я понимаю: всё настоящее начинается не тогда, когда говорят громко, а когда перестают притворяться.
Дядя ест медленно, аккуратно. Его движения спокойные, почти отстранённые, будто он даёт времени сделать своё. Потом он кладёт приборы параллельно, вытирает пальцы салфеткой и поднимает взгляд на Доминика.
— Мне звонил Джулиано Меркезе.
Имя прозвучало впервые — и в комнате будто стало холоднее.
Я заметила это не сразу, но потом я поймала себя на странном ощущении: воздух словно уплотнился. Массимо не присутствовал физически, но его образ в моей голове возник мгновенно — неумолимый, мрачный, хищник.
Я знала таких, как он. Я выросла среди таких мужчин. Я знала, что они делают, как принимают решения, как ломают судьбы невинных людей— тихо, без жалости, навсегда.
И всё равно...
Меня к нему тянуло. Странно, пугающе, неправильно. Мне это не нравилось.
Массимо я видела лишь пару раз издалека. Но достаточно, чтобы понять — он другой. Его взгляд холодный, властный, и я не могу отвести глаз. Что-то в нём тянет меня, хотя каждый инстинкт кричит: держись подальше.
Руки у него большие, жилистые, спина широкая — кажется, он создан не для слов, а для того, чтобы захватывать пространство и внимание. Страх скручивает внутри, но вместе с ним появляется странное, тёплое притяжение, которое я не могу игнорировать. Он не злой — просто хозяин всего, что вокруг, и я чувствую, как неосознанно хочу быть рядом, даже если это пуга.
— Ирландцы предложили союз, — продолжил Луиджи спокойно, будто говорил о погоде.
Доминик нахмурился: — Им?
— Джулиано, — уточнил Луиджи. — Но он не идиот. Он знает, с кем имеет дело.
Пауза.
— Он боится остаться с ними один на один, — медленно сказал Лео.
Доминик поднял на него взгляд.
— Именно.
Луиджи не стал сразу продолжать. Он позволил тишине осесть, как пыль после взрыва.
— Ирландцы не ведут обычный бизнес, — наконец сказал он. — Они делают грязную работу. Устраняют. Давят. Ломают. Запугивают. Они не строят — они чистят поле.
— И именно поэтому они всем нужны, — холодно заметил Доминик.
— И именно поэтому с ними никто не хочет стоять рядом, — добавил Лео.
Луиджи кивнул: — Джулиано это понимает. Он знает, что если что-то пойдёт не так, ирландцы не будут искать компромисс. Они не ударят по цифрам. Они ударят по крови.По самому дорогому.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Я знала таких людей. Они не угрожают — они просто делают.
— Поэтому он выбрал меня, — продолжил Луиджи. — Посредника. Буфер. Человека, через которого можно говорить, не стоя к ним лицом.
— И ты думаешь, что он случайно выбрал именно тебя? — спросил Доминик.
Дядя усмехнулся без веселья: — Нет. Он знает, что сейчас происходит в Италии.
Он посмотрел на каждого по очереди.
— Логистика трещит. Порты давят друг друга. Конкуренты лезут со всех сторон. Европа захлёбывается в собственных правилах. И он знает, что я не могу позволить себе роскошь отказаться от рычага, который решит эти проблемы быстро.
Лео понял раньше остальных.
— Ирландцы уберут всех, кто мешает, — сказал он тихо.
— Без переговоров, — подтвердил Луиджи. — Без уважения. Без старых кодексов. Они не будут спрашивать разрешения. Они просто расчистят дорогу.
— И взамен? — спросил Доминик.
Вот здесь Дядя странно замолчал дольше обычного.
— Вот здесь начинается другая сторона медали, — сказал он наконец. — Товар.
Тишина стала плотной.
—Какой товар? — спросила я, хотя уже знала, что ответ мне не понравится.
Луиджи посмотрел на меня внимательно
— Торговля людьми, рабсила, женщины, проституция, органы — то, чем мы с I Fedeli не занимаемся.
Он выпрямился.
— Джулиано знает, что я соглашусь. Потому что выгода огромна. Потому что страх работает лучше любых договоров. Потому что союз с ирландцами — это защита, давление и власть.
Он сделал паузу.
— Но вопрос не в том, выгодно ли это.
Луиджи медленно сложил руки на столе.
— Вопрос в том, готовы ли мы принять цену. И готовы ли мы к тому, что, впустив их, мы уже не сможем закрыть дверь.
Я наблюдала за изменениями в воздухе: разговоры стали тише, голоса мягче, но без потери смысла, без фальши.
Я почувствовала, как мир вокруг меня слегка смягчается. Мы сплетничали о планах на лето, обсуждали поездки, море, дом, свободу. Сильвия смеялась, я поддерживала разговор, наши голоса наполняли комнату теплом, хотя я знала, что проблемы никуда не делись.
Тирамису появляется на столе тихо, будто сам вечер решает, что пора закрывать деловую часть. Лёгкий аромат какао смешивается с паром от чая, который ставят сразу за тарелками. Свет кажется мягче, теплее.
— Я клянусь, если ещё раз услышу слово «контракты», я перейду на воду и сухари, — вздыхает Сильвия, отодвигая ложку.
— Поздно, — усмехается Лео.
— Ты уже на тирамису.
— Это не еда, это терапия, — фыркает она, наконец опуская ложку в сладость.
Я замечаю, как плечи сами опускаются, дыхание становится ровнее. Ноги больше не держат напряжение — словно кто-то невидимый открыл окно, впустив воздух без спешки.
Сильвия смеётся, рассказывая про лето, но ложка всё время замирает над тарелкой.
— А ты куда в этом году планируешь? — спрашиваю я.
— Ну, море, Италия, немного яхта, если будет жара, — улыбается Сильвия.
— Может, устроим ежегодную вечеринку на воде? — добавляет она.
— На яхте? — Лео поднимает бровь. — Только так мы и сможем пережить июльскую жару.
— Представляю, как все наши друзья тонут в коктейлях, — смеюсь я.
— И да, ты должна выбрать самую большую яхту, — вставляет Сильвия с хитрой улыбкой.
— Чтобы все ахнули.
— Значит, это шейва, а не просто лето, — киваю я.
Доминик встаёт первым. Он берёт салфетку, аккуратно вытирает пальцы.
— Уже? — Сильвия морщится. — Ты всегда уходишь, когда становится спокойно.
— Значит, я выбрал правильный момент, — мягко отвечает он, стул скользит по полу почти без звука.
— Спасибо за вечер, — говорит он Луиджи.
Потом смотрит на меня.
— И передай Айле привет, — шепчу я, подходя ближе. — Скажи, что я по ней скучаю.
Он кивает и обнимает меня коротко, по‑семейному.
— Обязательно. И скажу, что ты всё такая же упрямая.
— Это неправда.
— Конечно, — улыбается он. — Именно поэтому правда.
— Береги себя.
После я с сестрой начинаем помогать убирать стол. Как только Джема это замечает, кричит из кухни.
— Девочки, не геройствуйте! Fuori di qui, andate a fare le signore!
— Нас только что выгнали из собственной помощи, — смеётся Сильвия, тянет меня за руку. — Пойдём, пока нас не заставили мыть окна.
Мы смеёмся и возвращаемся в гостиную по сплетничать.
Перед уходом Сильвия обнимает меня:
— Ты сегодня слишком серьёзная, Дафи.
— Зато твой стиль — сплетница.
— Кто-то же должен, — шепчет она и целует меня в щёку.
Луиджи жмёт Лео руку:
— Береги её.
— Всегда, — отвечает он.
— Отдохни, — шепчет Сильвия.
Лео кивает.
— Лето тебе пойдёт.
— А ты, Дафи, помнишь, где оставила свои синабоны? — шепчет Сильвия.
— На столе. Я их точно сохраню, — улыбаюсь.
Луиджи тихо добавляет:
— Всегда находишь способ их приберечь.
Когда гости уходят, начинается их мини-диалог в коридоре, пока мы идём следом:
— Дафи, ты опять с ними шутишь? — спрашивает Луиджи, слегка улыбаясь.
— Ну, как я могу пройти мимо синабонов? — отвечаю, посмеиваясь.
— Ты действительно их обожаешь, — он качает головой.
— Это мой самый любимый десерт. Я могу есть их тоннами, — шепчу, и глаза у меня светятся от удовольствия.
— Тогда не задерживайся поздно, — тихо улыбается он. — Чао, Дафи.
Я слегка касаюсь его руки, чтобы он почувствовал мою благодарность, и он тихо улыбается в ответ.
Позже Луиджи направляется в оранжерею с газетой. Я сижу в гостиной, смотрю «Дневник памяти». Чарльз уже спит на диване. Огромная гостиная с высокими потолками, рояль в углу, старинные картины величественно украшают стены. Мягкий свет нежно скользит по полу, отражаясь в позолоченных рамках. Плед обнимает меня, создавая ощущение защищённости. Тишина и свет создают уют. Я слегка поправляю волосы, касаюсь чашки с тёплым чаем, ощущаю, как расслабляются плечи.
Когда фильм закончился, я поднимаюсь в кабинет zio. Там пахнет деревом, бумагой и холодным металлом техники. Большой стол, аккуратно разложенные папки, экран ноутбука светится белым. Дядюшка сидит босой, с закатанными рукавами, печатает медленно. Стены увешаны старинными картинами и семейными фотографиями, пол устлан дорогим ковром. В воздухе тихо шуршат страницы, слышно только лёгкое постукивание клавиш и редкие вздохи Луиджи. Его пальцы медленно проводят по клавишам, будто он считает каждый шаг и каждое решение.
— Я хотела пожелать тебе спокойной ночи, — говорю я, осторожно ступая к столу.
Он поднимает голову, глаза усталые, но мягкие, изучающие.
— Дафи, тебе уже восемнадцать, — начинает он медленно, руки слегка обвиты запястьями. — Пора думать о будущем.
— Каким именно? — спрашиваю, немного сдерживая дыхание.
Он закрывает ноутбук, делает шаг ближе, садится удобнее в кресле, и его взгляд становится мягче, но в нём всё ещё есть вес, который нельзя игнорировать.
— Карьера? — он делает паузу, медленно подбирая слова. — Семья? — продолжает, слегка наклоняя голову. — Университет?
— Я уже выбрала, на кого хочу поступать, — твердо произнесла я.
Дядя оторвался от своих дел и с любопытством поднял бровь:
— И что же это?
— Международные отношения, — отвечаю, и слышу, как сердце бьётся сильнее.
— Какая сфера? — продолжает он, будто хочет проследить каждую мою мысль.
— Дипломатия, — говорю уверенно, но внутренне дрожа.
— Ты понимаешь, что это будет непросто? — спрашивает он мягко. — У нас нет такого университета здесь.
— Да, но я хочу поступить в другой стране. Я знаю, что это будет сложно, — говорю я, приближаясь.
— А ты подумала о рисках? — спрашивает он. — Новые люди, новые правила, ответственность.
— Думаю, — киваю.
— А если что-то пойдёт не так? — он наклоняется чуть ближе, взгляд острый. — Ты готова к разочарованиям, к неожиданностям?
— Думаю, — тихо говорю. — Но я могу использовать это во благо.
— Хм, — он делает паузу, смотрит на меня дольше обычного. — Ладно. Я подумаю. Но ты должна понять: дипломатия в нашем мире — это не просто слова. Это игра с врагами.
— Я знаю, — шепчу я. — Но можно использовать знания в свою пользу.
— Вот она, кровь Луккези, — говорит он с улыбкой, — везде ищешь выгоду.
— И что, zio, ты советуешь? — интересуюсь я, садясь ближе к столу.
Он откидывается в кресле, руки сцеплены на коленях.
— Я советую не спешить, — говорит он, не отрывая глаз. — Взвешивать. Смотреть. Учиться на каждом шаге. Иногда правильное решение приходит не сразу, а через долгие ночи размышлений.
— Значит, просто наблюдать? — спрашиваю.
— Наблюдать, — соглашается он. — И не бояться своих желаний. Ты сильнее, чем думаешь.
— Спасибо, zio. — Я улыбаюсь, чувствуя тепло и заботу.
Я выхожу в коридор. Мягкий свет касается старых картин, подчёркивая уют и размеренность дома. В голове мелькает имя — Меркезе — едва заметная тень. Дом дышит ровно и тихо, но теперь я понимаю: тишина — только перед новой бурей.
Я поднимаюсь к себе, закрываю дверь и только успеваю скинуть туфли, как телефон вибрирует на тумбочке.
Айла.
Я принимаю видеозвонок, и её лицо тут же заполняет экран с тем самым выражением, которое всегда означает: сейчас будет спектакль.— голубые волосы слегка взъерошены, как будто она только что провела рукой по ним. Смуглая кожа мягко светится, не идеально, но это только делает её настоящей. Супердлинные наращённые ресницы едва касаются щёк при каждом моргании, а маленький пирсинг на носике добавляет ей дерзости. В домашней оверсайз футболке и с лёгким беспорядком в волосах она выглядит живо, тепло и невероятно притягательно.
— Привет, Дафи... — тянет она подозрительно ласково. — Вообще-то я на тебя обижена.
Я только открываю рот, но она уже продолжает:
— Папа только что вернулся.
Я замираю.
— И, оказывается, он был у вас в гостях.
Она прищуривается.
— Вот ты наглая сучка... — фыркает она. — Ты даже не соизволила уведомить меня, что ваше величество прибыло в королевство.
Айла наклоняется ближе к камере.
— Но ты ещё можешь загладить вину.
— Чем? — выдыхаю я, уже зная ответ.
— Новыми сплетнями. И желательно с Нью-Йорком. И желательно с секси парнями.
Экран дрожит от её смеха.
— Давай, Дафи. Я жду.