Эпилог
= Лалиса =
= Шесть месяцев спустя =
– Говорю в последний раз: даю слово, что Юна Манобан никогда в жизни не была одержима. Сколько раз я должна повторять? – Я вовремя останавливаюсь, едва не взмахнув руками, ведь не хочу отвлекать Чонгука от дороги. Джаред (и Телис) в тюрьме в ожидании суда, и он пока не нашел ему замену.
Чонгук настойчиво утверждает, будто счастлив, что его отравили, поскольку обвинения в покушении на убийство означают, что Телис будет гнить в тюрьме строгого режима, а не в каком-нибудь приятном учреждении с теннисными кортами, шведским массажем и вагю по воскресеньям.
Чонгук включает левый поворотник.
– И на голову ее никогда не роняли?
– Насколько мне известно, нет.
– Она в детстве когда-нибудь сдирала и ела свинцовую краску со стен?
– Нет... – Я замолкаю. Никогда не вру Чонгуку, а поскольку на слух это очень похоже на маленькую Юну... – Да откуда мне знать? Я сама тогда была ребенком.
– Она не будет с нами жить, Печенька. Пусть займет пентхаус в Вашингтоне, но я ни за что не допущу, чтобы этот гремлин расхаживал по дому, в котором я рассчитываю спокойно спать по ночам.
– Ладно. Договорились.
Я откидываюсь на спинку пассажирского сиденья, довольная тем, что он предложил решение, за которое изначально и ратовала Юна. Чонгук же говорил, что хочет уничтожить это место. А я не могу представить себе лучшего вестника разрушения, чем Юна Манобан.
– Это всего на несколько месяцев. – Я достаю перекус из бардачка. – Пока папочка не остынет и ее не примут обратно в колледж. – Чхве снова стал папочкой. Пока что.
– Как она могла затопить все общежитие? – Чонгук поворачивает направо и выезжает на шоссе от частного аэропорта. – Как такое вообще возможно?
Раз уж я однажды забрызгала потолок хлорофиллом, то не мне судить. На самом деле пятна так и остались между светильниками, как на картине Роршаха. А что до папы, то он слетел с катушек, когда колледж прислал ему счет на двадцать три миллиона долларов за причиненный ущерб. Он взял их из наследства Юны, чтобы преподать ей урок, который она наверняка не усвоит.
– А это важно? – Я закидываю ноги на приборную панель и грызу бисквитные палочки. – Я тоже отчасти виновата.
– Не ты затопила целое здание общежития колледжа посреди недели выпускных экзаменов.
– Да, но именно из-за меня папочка дает Юне так много свободы.
Такова папина версия извинений передо мной. В этом году он предоставил Юне полную свободу, которую никогда не давал мне, а все лишь бы доказать, что он изменился.
И хотя я рада за сестру, все же ужасно боюсь последствий. Уже случился погром в торговой сети, провал во время лыжной прогулки в Швейцарии и почти международное происшествие в Дубае.
Чонгук останавливается на светофоре и поворачивается ко мне.
– Или же твой отец мог бы набраться мужества и извиниться перед тобой словами. После этого мы все смогли бы перейти к следующей главе нашей жизни. Той, в которой Юну не выгоняют из дома, чтобы она познала ответственность дорогой ценой.
Я отмахиваюсь от его слов.
– Кстати, о переходе, когда ты наймешь водителя?
Прошло полгода с ареста Джареда, а Чонгук до сих пор не закончил проверку биографий новых кандидатов. Справедливости ради, прежний водитель в самом деле пытался его убить. Нельзя винить жертву отравления за скрупулезность.
– Сегодня утром Кара прислала мне результаты проверок.
А. Кара. Единственное, что осталось в жизни Чонгука от «Чон Индастриз». Когда он ушел (ладно, был уволен), она тоже ушла. Он наградил ее за преданность солидной прибавкой. Оказывается, торговля акциями дается моему мужу лучше, чем торговля стволами.
Чонгук проезжает сквозь железные ворота по подъездной аллее длиной в полкилометра и мимо погрузчика.
– Почему на нашей территории стоит погрузчик? – Я поворачиваю голову, чтобы рассмотреть отвратительную штуковину, мимо которой мы проносимся. – В доме ремонт? Я ничего не ломала перед отъездом. Не в этот раз.
Он хмурится.
– Они должны были уехать вчера вечером. Я доплатил миллион сверху, чтобы они закончили к нашему приезду.
– А о каком объеме работ идет речь? Мы уехали в гастрономический тур всего три месяца назад.
Три месяца блаженства. Мы переезжали из страны в страну, ели все, что могли, – от уличной еды до блюд в ресторанах, отмеченных звездами Мишлен. Чонгук не только запомнил все страны из моего списка с нашего свидания в Чапел-Фолз, но к тому же составил гастрономический маршрут по каждой из них. Хорошо, что Чонгук временно не работает. Ну ладно, ладно. Он торгует акциями. (Клянется, что это работа. Я верю ему на слово.)
– Я нанял команду, чтобы переделать дом.
У меня едва не отпадает челюсть.
– Весь?
Не посоветовавшись со мной?
Чонгук вырубает двигатель перед входной дверью и передает ключи ожидающему Вернону.
Хэтти открывает дверь и хихикает, когда я бросаюсь к ней с объятиями.
– Жду не дождусь, когда ты все увидишь. Это потрясающе.
Я бросаю на Чонгука обвиняющий взгляд.
– Неужели все, кроме меня, знали о ремонте?
Хэтти берет меня под руку и ведет к дому.
– Ты растечешься шоколадной лужицей. Это все, о чем ты только...
При виде выражения лица Чонгук она замолкает.
– Уйди. – Он вырывает ее руку из моей и кивает в сторону зданий для персонала позади главного дома. – Пока не испортила сюрприз.
– Ладно, ладно.
Слишком поздно. Я уже мчусь к двойным дверям и распахиваю их. Я знаю, что ждет внутри, потому что знаю своего мужа.
Он одержим идеей сделать меня счастливой.
Как я и ожидала, он превратил наш дом в библиотеку. Каждый сантиметр пространства занимают стеллажи высотой от пола до потолка. Гостиную. Коридоры. Кинозал. Даже его кабинет. Ноги несут меня из комнаты в комнату со скоростью света. И хотя я спешу, глаза не упускают ничего. Как он расставил все книги по жанрам, по корешкам, как я и представляла. Ужасы и мистика в кабинете. Книги о путешествиях и кулинарии на кухне. Романтика и эротика в спальне.
Я поворачиваюсь к Чонгуку, который наконец-то меня нагнал, бросаюсь к нему и осыпаю его лицо поцелуями.
– Спасибо, спасибо, спасибо.
– Я уже жалею, – сообщает он, пока несет меня наверх в нашу спальню. – Книги в душевой наверняка покроются плесенью.
– Я сделаю им гидроизоляцию.
– А те, что в библиотеке, могут загореться.
– Сделаю их жаропрочными.
Он целует меня в кончик носа.
– Все так, как ты хотела?
– Даже лучше.
= Чонгук. Год спустя =
Чонгук: Перенесем сегодняшнюю встречу. Моя жена почему-то заперлась в читальной комнате с полутора килограммами мороженого с яичным заварным кремом.
Тэхен: Может, скучает по дому?
Чонгук: Может, твой мозг скучает по дому? ОНА И ТАК ДОМА.
Чимин: Отвези Дайтону поесть KFC. Она сразу же приободрится.
Чонгук: Она из Джорджии, а не из Кентукки, необразованный ты клоун.
Тэхен: А что, есть какая-то разница?
Чимин: KFC – КОРЕЙСКАЯ жареная курица.
Чимин: Сам ты необразованный клоун.
Я убираю телефон в карман и широким шагом иду в прежнюю спальню Лисы. В коридор через щель под двойными дверьми доносятся громкие завывания. Моя жена, которая плакала, лишь когда я чуть не умер, рыдает.
– Лиса? – Я ударяю ладонями по дереву. – Открой.
Нет ответа.
– Лиса.
Все равно ничего.
Я колочу сильнее, но ее рыдания заглушают звук удара кулаков.
– Лалиса Чон.
Мерзкая паника спускается по горлу в желудок, словно огромный якорь.
– С тобой все хорошо? Что случилось?
Все равно нет ответа.
– Черт подери, Лиса. Я выбью дверь, если не откроешь сейчас же.
Она не открывает.
Верный своему слову, я поднимаю ногу и бью в дверь, ломая дерево на куски.
Распластавшись на полу в окружении баночек мороженого, Лиса прижимает к груди прозрачный стеклянный короб. Тот самый, в котором хранится четырнадцатая книга о Генри Плоткине. Обычно она держит ее в дальнем конце комнаты рядом с картиной из сушеных лепестков, которую Вернон сделал из того, что осталось от белой розы.
Слезы ручьями текут по щекам Лисы и, отскочив от жемчужного мрамора, соединяются с океаном себе подобных. Ну ладно, все не совсем так. Но ноги будто не в курсе и сами несут меня вперед, едва я вижу три маленькие слезинки, стекающие друг за другом по ее щеке.
Я забираю короб у нее из рук, отставляю его в сторону и сажаю Лису на колени, расположив ее ноги по сторонам от моих бедер.
– Что случилось, малыш?
– Да.
Чего?
Я заправляю прядь волос ей за ухо.
– Что «да»?
– Именно.
– Лиса, ты говоришь какую-то бессмыслицу.
Как будто только что осознав, что я здесь, она визжит, бросается мне на шею и едва не душит в объятиях.
– Малыш. У нас будет малыш.
– Что?
– Я беременна, Чонгук. Беременна.
– Но мы начали попытки всего три недели назад. – Вернее, возобновили. После моего отравления мы с Печенькой решили, что пока не готовы к расширению семьи и хотим еще немного насладиться друг другом, прежде чем посвятить себя кому-то еще.
– Я знаю. Разве это не прекрасно? – Лиса наклоняется и, поглаживая мой член, обращается к нему: – Спасибо тебе за чудесный вклад в эту семью. – Запрокидывает голову и на сей раз говорит в потолок: – Не могу поверить, что они помогли.
Все внутри сводит от ужаса.
– Кто они?
Но уже слишком поздно. Мой личный агент хаоса уже мчится по коридорам в нашу спальню. Я провожу ладонью по лицу, слегка беспокоясь о том, каким суматошным этот дом/библиотека/черт знает что станет через девять месяцев, если ребенок пойдет в мать.
Я все еще ошарашен. Должно быть, это случилось во время нашего шестого медового месяца – повторения парижского. Вскоре шок сменяется приятным волнением. Печенька станет матерью. Я стану отцом.
Через несколько минут я уже разговариваю по фейстайму с Чимином и Тэхеном, который первым мне позвонил. Я хмуро смотрю на Тэхена.
– Да откуда ты уже знаешь?
– Лиса звонила поблагодарить мою маму. – Тэхен сейчас в Корее по делам, чистит зубы в роскошном номере отеля.
– За что?
– Мама отвезла Лису в храм за талисманами Гуань Инь. – Увидев пустое выражение моего лица, он добавляет: – За талисманами фертильности.
О, ну конечно.
Чимин, как всегда конструктивный, вступает в разговор:
– Если родится мальчик, назови его Ромео Чон Чонгук Третий.
– Будь добр, иди в жопу.
– Хорошая мысль. Я уже шестнадцать часов не орудовал своим шлангом. – Он вообще по-английски говорит?
Тэхен садится на диван, и камера трясется от движения.
– По крайней мере на этот раз мы узнали обо всем в разумные сроки.
– Три секунды – это не разумные сроки, – замечаю я.
Друзья пропускают мои слова мимо ушей, все еще злясь из-за того, что случилось несколько месяцев назад.
Собственно, Тэхен сразу переходит к сути.
– А есть причина тому, что мы узнали о смерти твоего отца из шестичасовых новостей?
– Она не представляла должного интереса для девятичасового выпуска.
Чимин чешет висок.
– Тэхен, тебя никогда не беспокоило, что Чонгук – социопат?
– Я не социопат. – Почему я вообще сейчас разговариваю с ними, вместо того чтобы быть со своей беременной женой? О. Точно. Потому что слышу, как они с Хэтти рыдают внизу, и знаю, что приближаться к ней будет безопасно не раньше, чем через десять минут.
– Спорно. – Тэхен кладет телефон и бросает электрическую зубную щетку в стеклянный стаканчик. – Помнишь, что ты сказал, когда мы пришли выразить соболезнования?
– Да я даже цвет твоих волос помню с трудом.
– «Что ж. Где-то теряешь, где-то находишь». – Он подражает мне вплоть до тембра голоса. – «А я только что нашел. Где мои поздравления?»
– Я имел в виду, что не помешало бы сказать: «Я рад за тебя».
Как бы там ни было, ради Лисы я был снисходителен к Старшему при его жизни. Бросил свой план мести. Хватит и этого великодушия. Даже Морган получила разрешение вернуться в Америку. Насколько я знаю, она теперь живет в общине в Аппалачах.
Чимин склоняет голову набок.
– А когда я помру, ты произнесешь траурную речь? Мне нужен тот, кто настолько бесчувственный, что сможет формулировать слова после моей смерти. Все остальные не смогут, потому что от горя будут разрываться.
– Ты хотел сказать «отрываться». – Тэхен гасит свет в своем номере. Позади него открывается потрясающий вид на башню Намсан. – Сто процентов состоится вечеринка.
Для меня это служит сигналом положить трубку. Я нажимаю «отбой», решив, что у Лисы было достаточно времени, чтобы закончить все свои дела с Хэтти. Когда я захожу в нашу спальню, она сидит в море ярко-желтой бумаги. Засовывает руку под матрас и достает оттуда все больше и больше. Бумажки все вылетают, как носовые платки у клоуна, и конца им не видно.
Лиса поднимает одну к свету, будто купюру, которую ей нужно проверить на подлинность.
– Должно быть, эти крохи сработали сразу, как я ими обзавелась. Может, даже перестарались. А вдруг у нас будет двойня? Или тройня?
Я прислоняюсь к двери и просто наблюдаю, как живет моя жена.
Громко. Хаотично. Беззастенчиво.
Именно так и должна цвести любимая женщина.
Словно роза весной.