Глава 45
= Чонгук =
Тэхен, по всей видимости, распознал в происходящем настоящий кризис и предложил мне пожить в праздники у него. В канун Рождества я притащил свою жалкую персону к родителям, поскольку знал, что отцу не терпится уйти на пенсию. Должность генерального директора еще никогда не была так близка. Несмотря на чувство, будто меня миллион раз переехал наш поломавшийся «Хамви», я решил педантично довести начатое до конца и уничтожить «Чон Индастриз».
Унылое событие, коим был рождественский ужин, сводилось к тому, что Моника причитала по поводу болезни Лисы (оказывается, она навещала ее сегодня и сообщила о сильной лихорадке), а Старший без аппетита рассматривал еду. Тэхен с родителями проводил каникулы на Плитвицких озерах, а потому у меня была возможность побыть у него дома в одиночестве и подумать о сообщении, которое мне прислала теща, когда я вернулся с заурядного ужина.
Селл Манобан: Здравствуй, Ромео. Хотела держать тебя в курсе, раз уж твои сотрудники уехали в отпуск. Температура у Лисы не спадает. По словам врача, у нее к тому же развилась пневмония. Он выписал ей антибиотики. Мы с Юной останемся у тебя в гостевых комнатах. Ты планируешь в ближайшее время навестить жену?
От моего внимания не укрылась пассивная агрессия. Я не мог ее винить. Я пропадал неизвестно где, пока ее дочь – моя жена – все праздники мучилась от пневмонии. Образец поганого мужа. Но все же я сомневался, что Наташа оценила бы ответ, который я сохранил в черновике.
Чонгук: Здравствуйте, миссис Манобан. Приношу извинения за свое отсутствие. Я сейчас занят одной очень серьезной задачей – напиваюсь до полусмерти и влезаю в драки в барах, чтобы выплеснуть злость после того, как ваша дочь предельно ясно дала понять: то, что я считал настоящими отношениями, на самом деле было ее отчаянной попыткой сбежать от меня. Я приеду, как только смирюсь с тем, что я для нее всего лишь мешок с деньгами и наполненный спермой дилдо.
Пока я потягивал дорогой виски, развалившись на минималистичном диване в гостиной Тэхена, то ясно понял одно: я влюблен в Лалису Манобан. Влюблен в нее, в землю, по которой она ходила, в ее смех, веснушки, одержимость книгами, неряшливость, в ее веселость и беззастенчивый характер. Я обожал каждую ее частичку.
Я не знал, в какой конкретно момент Печенька меня околдовала. Знал лишь, что, сам того не желая, был безнадежно и очень некстати в нее влюблен. На самом деле, когда я брал Лису в жены, одной из ее немногих привлекательных черт была моя абсолютная уверенность в том, что у меня никогда не возникнет к ней чувств. Все, что я когда-то считал в ней нелепым и грубым, стало в итоге моим криптонитом.
Один стакан в моей руке сменился вторым, третьим, а скоро и пятым. Поскольку Джаред был в отпуске, я оказался в салоне Uber, трижды намотав на лицо шарф от Burberry, чтобы скрыть личность. По какой-то непостижимой причине я решил поехать в «Чон Индастриз». В здании не было ни души, кроме ночной охраны, так что я растянулся на мраморном полу вестибюля, глотая виски прямо из бутылки.
У меня вырвался невеселый смешок.
Ты словил за нее пулю.
Ты нарушил ради нее принцип отсутствия наследников – во всяком случае, собирался нарушить.
Я безвольно принимал все ее требования, недостатки, страсти и привычки. Но она все равно меня не хотела. Не было особого смысла пытаться убедить ее в обратном. А что хуже всего, пускай я ненавидел Лису за то, что завоевала мою любовь, я все равно беспокоился за нее. Даже после всего, что она наговорила обо мне Юне, я хотел быть рядом. Держать ее за руку. Заботиться о ней.
Я ошибался. Я никогда не любил Морган. К ней я испытывал только чувство собственности. Вот она. Вот на что похожа любовь. Будто мой орган оказался в чьих-то руках, и я не мог вернуть его, как бы ни пытался.
Мне претил каждый миг моей влюбленности в Печеньку.
Но оттого она не становилась менее реальной.
Я, спотыкаясь, прошел через вращающиеся двери «Чон Индастриз» и натолкнулся на невозмутимого болвана с каменным лицом. К сожалению, я был недостаточно пьян, чтобы у меня начались галлюцинации. Да, передо мной стоял Ким Телис во всем своем великолепии под метр восемьдесят. Или, вернее, безобразии.
– Так-так-так. Что это у нас тут? – Нас обоих хлестнул холодный воздух, но поскольку Телис был бледным, как растаявший снеговик, то клоунский красный цвет приобрели только его щеки. – Проникаешься духом Рождества, напиваясь в одиночку?
– Не все могут купаться в удовольствии от того, как их компания превращается в руины. Как там «Ким Холдингс», кстати? – Я достал телефон и вызвал Uber. Пять гребаных минут.
– Мы восстановимся. – Телис стиснул зубы. – Мы всегда восстанавливаемся.
– По городу ходят слухи, что в довершение к растущим юридическим проблемам вы к тому же провалили больше проверок, чем Пентагон. Вот бы тебе нанять финансового эксперта с почти десятилетним опытом в сфере обороны.
– Я скорее умру, чем приму твою помощь.
– Я надеялся на такой вариант. – Я бросил пустую бутылку из-под виски в ближайшую мусорную корзину. – Давай приступим к твоей безвременной кончине.
– Какой самодовольный. – Он раздул ноздри, усмехаясь мне сквозь пелену красной ярости. – Думаешь, ты неприкасаемый?
Я знал: это Телис слил информацию о моем провалившемся испытании в прессу, думая, что тем самым устроил мне подлянку, но на самом деле лишь подкинул к Рождеству огромный подарок в красивой упаковке.
Я хохотнул.
– О, как раз напротив. Твоя бывшая невеста постоянно ко мне прикасается. Повсюду. Она восхитительна. Кстати, тебе за это спасибо.
Телис подошел ко мне и сжал воротник, чего никогда не сделал бы (или что никогда не сошло бы ему с рук), будь я трезвым. Его вонючее дыхание коснулось ноздрей.
– Не забывай, что я знаю твою маленькую тайну. Морган открыла твои самые глубинные, самые темные страхи, перед тем как свалила.
– Мои тайны не могут меня убить, – сказал я, впервые осознав, что это правда. Прошлое – оно и есть прошлое. Каким бы невыносимым и болезненным оно ни было.
Телис отпустил меня, поднес большой палец к своему горлу и провел им поперек, не разрывая зрительного контакта.
– А я могу.
Я проснулся в Рождество с адским похмельем и сообщением от Юны, не зная толком, что из этого хуже.
Юна: Мы с мамой завтра уезжаем. Лучше приезжай и позаботься о своей жене, а не то, клянусь богом, тебе некуда будет возвращаться. Я разнесу весь твой дом, Чон.
Ярость явно была у Манобан в крови.
Я продолжил пьянствовать днем, не удостаивая женщин семьи Манобан вниманием, пока они пытались связаться со мной по телефону, через Тэхена и по его городскому номеру. Само собой, я устроил так, чтобы Хэтти и Вернон приехали за несколько часов до того, как Селл и Юна сядут на рейс обратно в Джорджию. Они позаботятся о Лисе, пока я страдаю у Тэхена на диване.
В какой-то момент мне наскучило пить и пялиться в стены, и я вышел из его дома. Пронизывающий холод щипал лицо, пока я плелся по неубранному снегу. На каждом шагу меня встречал город-призрак с закрытыми барами и ресторанами. Я бродил по улицам, пока от холода не онемели щеки, а потом вернулся в дом Тэхена и сдался воле своего сердца.
Чонгук: Как она?
Юна: Приезжай и сам посмотри, придурок.
Чонгук: Я занят.
Юна: И я тоже. Больше не пиши мне.
Черт бы ее побрал. За жалким днем последовала бессонная ночь. Как только на небе показалось солнце, я глянул на часы, понял, что Селл с Юной уже улетели в Джорджию, и позвонил Хэтти.
– Ты там? – Я мерил гостиную шагами, стаптывая ковер в носках. – С ней все нормально?
– Тебе тоже доброе утро. – Я услышал, как под ногами Хэтти хрустят растаявший снег и лед. На том конце провода слышалось ее затрудненное дыхание. – Честно говоря, я застряла в Нью-Йорке из-за этой дерьмовой погоды. Автобусы и поезда не ходят. Дороги только начали посыпать солью, так что...
– И ты говоришь мне об этом только сейчас? – взревел я, бросился за ботинками и обул их, наплевав на правила. Зашнуровал в рекордное время и тут же накинул пальто. – Вернона не будет до вечера. Лиса осталась совсем одна.
От этой мысли у меня побежали мурашки. Она больна. Возможно, Печенька ненавидела меня, презирала и не желала, чтобы я к ней приближался, но она все еще больна. Я выскочил из дома Тэхена и пошел к его машине. Несомненно, он не станет возражать. И, что еще более несомненно, мне плевать.
– Ну, честно говоря, Чонгук, ты в прямом смысле слова в городе, так что... – Хэтти замолчала. Она думала, что я остановился у родителей.
– Просто тащи уже свой зад как можно скорее.
Я повесил трубку и помчался домой так быстро, что на пятнадцать минут обогнал навигатор.
Когда я приехал, меня поприветствовали пустой дом и гробовая тишина. Я тысячу раз проклял себя, пока поднимался в комнату Печеньки. Без стука открыл дверь. Любезности – роскошь, которую я сейчас не мог себе позволить.
Ее аппетитные формы прикрывало пуховое одеяло. Только подойдя ближе, я заметил, что ее глаза закрыты. Щеки усыпали красные пятна. Должно быть, жар не спадал. На тумбочке были разбросаны салфетки, стояли всевозможные микстуры и бутылка воды.
Меня огорошила тяжесть ее болезни. Мне снова стало дурно от отвращения к самому себе. Как я мог предпочесть свое драгоценное эго вместо моей прекрасной жены?
– Милая. – Я бросился к ней и прижал ладонь ко лбу. Горячая как печка. – Когда ты в последний раз принимала душ?
– Оставь меня одну, – прохрипела она, не открывая глаз. – Похоже, в последнее время у тебя это неплохо получается.
– Прости. Мне очень жаль. – Я встал на колени возле кровати и взял ее за руку. Она казалась безжизненной в моей ладони. Я прижался к ней губами. – Я наберу тебе ванну.
– Я не хочу, чтобы ты что-то для меня делал. Хэтти уже скоро приедет.
Лиса предпочла бы ждать, пока ей поможет кто-то другой. Она отвернулась, чтобы я не видел ее лица. Каждый раз, когда я думал, что нож не может еще глубже вонзиться в мое сердце, она доказывала обратное.
Я вошел в смежную ванную комнату и набрал ванну. А между делом сменил воду для ее розы, поскольку знал, как сильно ей нравилась эта уродливая облезлая штуковина, а потом сделал Лисе чай и тост с арахисовым маслом.
Сел на кровать и стал кормить, поднеся тост к ее губам и уговаривая.
– Еще один кусочек, милая. Ты сможешь. Я знаю, что сможешь. Я скуплю тебе все перуанские блюда на свете, если доешь эту булку.
Лиса не ответила. И уж точно не стала благодарить. Просто глотала маленькие кусочки, не чувствуя вкуса. Я не мог ее винить. Неважно, что она чувствовала ко мне, – я точно знал: окажись я на ее месте, она заботилась бы обо мне, пока не поправлюсь. Я трус. Инфантильный дурак, наказывавший ее за то, что она меня не любит.
Когда ванна наполнилась, я раздел Лису и отвел ее в ванную, прихватив стул от туалетного столика. Судя по ее тихим стонам, я понял, что не так уж плохо справился, пока втирал шампунь ей в волосы. Смыв его, я прошелся по всему ее телу мочалкой с мылом. Казалось, даже дыхание причиняло ей боль.
Молодец, недоносок. Как ты мог быть таким эгоистом?
В какой-то момент вода остыла. Я отнес Лису в кровать, положил на расстеленное полотенце, вытер насухо и надел на нее нижнее белье. Затем вытащил полотенце и накрыл ее одеялом по самые плечи.
– Ты забыл остальную мою одежду, – простонала она, слишком слабая, чтобы отругать меня как следует.
– Не забыл. Мы будем сбивать тебе температуру.
Будем надеяться, пока ты не прибила меня.
Лиса вяло наблюдала, как я разделся до трусов, откинул одеяло и лег рядом с ней. Обнял ее со спины, чтобы ей было меня не видно.
Я уткнулся носом в ее волосы и в тот же миг решил: если ей хватит безумия дать мне второй шанс, я дам ей все, что она пожелает, не задавая вопросов и ничего не требуя взамен. Если она останется со мной, то я готов всю жизнь терпеть, как она морочит мне голову, беременеет, сбегает в Чапел-Фолз и возвращается, когда пожелает.
Печенька задрожала в моих руках.
Я прижал ее ближе к груди, а в горле встал ком из всех слов, которые она заслуживала услышать и которые я ей так и не сказал.
– Ты дрожишь, милая?
У нее затряслись плечи.
– Нет, я расстроена, идиот, – после долгой паузы сказала она.
Не знаю, почему меня это рассмешило.
– Почему?
– Потому что ты бросил меня.
– Я не бросал тебя. – Я поцеловал ее в щеку. – Я думал, что ты не хочешь меня видеть. – Полагаю, это недалеко от истины.
– Ты мой муж. Кого еще я хотела бы видеть?
Твою мать и сестру, которой ты заявила, что терпеть меня не можешь.
– Теперь я здесь и никуда не уйду. – Я погладил ее по волосам. Никак не мог перестать целовать ее подбородок. Мое тело высасывало жар из ее тела, наша кожа прилипла друг к другу, наша плоть слилась в единое целое.
– Ненавижу тебя.
– Знаю. Я тоже себя ненавижу.
Я наклонился и расцеловал ее щеки, на которых не было слез. Я заметил, что она никогда не плакала, даже когда я больше всего этого ожидал. Вот и еще один момент, о котором я никогда не спрашивал. Надеюсь, она даст мне шанс спросить.
Лиса дрожала в моих объятиях, пока ее дыхание не выровнялось, и тогда я понял, что она заснула. А вместе с тем затекла моя рука, лежавшая под ее телом, но я не смел сдвинуться ни на сантиметр. Даже когда час превратился в два, потом в три и в четыре, и я уверился, что мне придется ампутировать конечность, когда Лиса проснется.
На самом деле я вообще не обращал на свою руку особого внимания, потому что наконец – мать его, наконец-то! – у Лисы спал жар. Я понял, что температура спала, когда простыни под нами намокли от пота. Она ерзала и постанывала, пока болезнь покидала ее тело. А мне оставалось только гладить ее по волосам, целовать в шею и смотреть, как она выздоравливает.
Все время, пока я держал ее в объятиях, меня не покидал восторг от собственных ощущений. От того, что я мог дарить кому-то любовь, не ожидая ни капли взаимности. Восторг от того, что я так бездумно вернулся в ее постель. Туда, где мое сердце непременно будет разбито.