Глава 54 Ванесса
Звонок оборвал мгновение, словно ножом разрезал холст, на котором только что нарисовали мое счастье. Сначала я не поняла, кто это может быть. Незнакомый номер. Голос на том конце был вежливым, холодным и безличным, как страница юридического документа.
- Мисс Старк? С днем совершеннолетия. Меня зовут Артур Лоуэлл, я адвокат. От имени покойной Айрис Старк мне поручено вручить вам кое-что. Завещательное распоряжение. Вскрывается только по достижении вами восемнадцати лет. Будьте добры, завтра в десять утра в моем офисе...
Его слова прозвучали не как приговор, а как призрак. Мир, только что такой теплый и устойчивый, поплыл у меня перед глазами. Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Мама. Она что-то оставила. Перед тем как... умереть там. Из-за решетки, из небытия, она протягивала руку сквозь годы.
Но вместе с щемящей тоской по ней накатил и старый, знакомый ужас. Чувство вины, острое, как нож. Это я виновата, что она оказалась в этой тюрьме. Это из-за меня она не выдержала и умерла, не пробыв там и года. Мне было тринадцать, когда ее забрали, и четырнадцать, когда пришло извещение о ее смерти. Год. Всего один год сломал ее окончательно.
Я опустила телефон, не в силах больше слушать. Комната замерла. Все смотрели на меня.
- Ванесса? Дорогая, что случилось? - голос Сары прозвучал будто издалека.
Я попыталась говорить, но голос предательски дрогнул, выдавая смесь страха и болезненной надежды.
- Это был адвокат... - прошептала я. - Поздравил с днем рождения. С совершеннолетием. Сказал... - я сделала паузу, пока мое горло сжималось в тисках. - Сказал, что завтра мне нужно приехать к нему в офис. Получить... подарок. От мамы.
В глазах у Руби мелькнуло понимание. Все знали. Все знали, что Айрис Старк была осуждена. И все знали, что я никогда не оправлюсь от ее потери. Потому что она была моей героиней. Она спасла меня. Ценой себя.
И тогда сквозь вихрь вины и смятения ко мне пробился Адам. Он подошел и взял мои дрожащие руки в свои. Его прикосновение было якорем.
- Я поеду с тобой, - сказал он твердо. - Завтра. Мы поедем вместе.
Я могла только кивнуть, чувствуя, как слезы подступают к горлу. Да. С ним. Только с ним. Я боялась того, что найду в том конверте. Боялась, что ее последние слова подтвердят мою вину. Но одновременно во мне жила жажда - услышать ее снова. Узнать, что она чувствовала. Простила ли она меня.
Предложение Брауна о возвращении я приняла молчаливым кивком. Мир снова сузился до размеров той боли, которую я похоронила в себе глубоко-глубоко.
Вивиан добродушно обняла на прощание, приглашая в гости, когда мне будет угодно. Эдгар, преподнёс небольшую коробочку в качестве подарка, но посмотреть, что там, у меня не было сил, на что мужчина не обиделся, а только посмотрел своим теплым взглядом, попрощавшись. Майкл просто кивнул, держа на своих руках спящую Хлою, и ушел, чтобы уложить дочь в постель. Кристиан и Роза еще раз поздравив с моим днем рождения уехали.
Тетя с Брауном, вместе с Аароном, Руби и Дереком уехали первые, сказав нам, что они будут ждать нас там, но разговаривать еще и дома, мне не хотелось, предупредив тех, чтобы не ждали нас. Когда все разошлись и мы остались одни в прихожей, Адам взял мое лицо в ладони.
- Слушай меня, - его голос был тихим, но твердым. - Что бы это ни было, мы справимся. Вместе.
- Я боюсь, Адам, - выдохнула я, и голос сорвался в шепот. - Я боюсь прочитать, что она думала обо мне... в конце. Она умерла из-за меня. Она спасла меня, а я позволила ей умереть одной в той дыре.
- Ты была ребенком, - он мягко, но настойчиво поймал мой взгляд. - И она любила тебя. Настолько, что отдала за тебя все. Такая любовь не может заканчиваться упреками. Поверь мне.
Я хотела верить. Отчаянно хотела. Но червь сомнения точил изнутри.
Мы поехали ко мне. Все уже спал. Я стояла в своей комнате, глядя в темное окно, и видела в нем не свое отражение, а ее лицо. Уставшее. Прекрасное. Моего самого сильного человека.
Адам подошел сзади и обнял меня.
- Она хотела, чтобы ты это получила, - тихо сказал он. - Она думала о тебе. До самого конца. Это ее последняя связь с тобой. Не бойся ее.
Я повернулась и прижалась к нему, ища защиты от самой себя, от своего страха.
- Просто будь со мной, - попросила я, пряча лицо на его груди. - Завтра. Мне нужна твоя рука, когда я это открою.
- Я буду держать тебя за руку, - пообещал он. - Всю дорогу.
В ту ночь мне снилась мама. Не в тюремной робе, а в своем синем платье, и она улыбалась. Проснувшись перед рассветом, я поняла: что бы ни было в том конверте, это кусочек ее. Ее любви. Ее прощения. Или ее боли. Но это часть ее. И я была готова принять ее, потому что любила ее. Все еще любила. Так сильно, что это разрывало грудь.
Утро не принесло облегчения. Солнечный свет, заливавший столовую, казался насмешкой. Мы сидели за большим столом - все вместе, но каждый в своем отдельном аду. Атмосфера была густой и тяжелой, будто перед грозой. Я смотрела в тарелку, но не видела еды. В висках стучало: «Сегодня. Сегодня. Сегодня».
- Ванесса, дорогая, попробуй хоть омлет, - голос Сары прозвучал мягко, но натянуто, словно струна. Она сидела напротив и смотрела на меня с такой жалостью, что меня от этого тошнило. - Тебе нужны силы.
Я молча ткнула вилкой в пышную желтую массу. Она выглядела аппетитно, но у меня в горле стоял ком. Силы? Какие силы могут понадобиться, чтобы принять последнюю волю матери, умершей в тюрьме из-за тебя?
- Да, Ванесса, хоть кусочек, - тихо поддержал Дерек. Он сидел рядом, его плечо касалось моего, пытаясь передать какую-то долю своей тихой поддержки. Но даже он, обычно такой живой, сегодня был притихшим и бледным.
Руби, сидевшая напротив меня, лихорадочно крутила в пальцах салфетку. Ее взгляд метался по столу, избегая встречаться с моим. Она все понимала. Аарон, наоборот, поглощал еду с преувеличенным энтузиазмом, явно пытаясь разрядить обстановку.
- Может, все не так страшно? - неуверенно начал он. - Может, твоя матушка оставила тебе какую-нибудь семейную реликвию? Брошь или...
- Аарон, - резко оборвала его Сара, бросив на него предупредительный взгляд.
Он замолчал, смущенно хрустнув тостом.
Я чувствовала на себе взгляд Адама. Он сидел справа от меня. Он не говорил ничего, не прикасался ко мне при всех, но его присутствие было таким же плотным и реальным, как стул, на котором я сидела. Он был моим якорем, и сейчас я держалась за это ощущение изо всех сил.
- Она ведь... она очень тебя любила, Ванесса, - снова заговорила Сара, и в ее голосе прозвучала неподдельная боль. Она тоже потеряла сестру. Но ее горе было другим. Чистым. В нем не было этого вечного, грызущего чувства вины. - Айрис всегда думала о тебе и Дереке. До самого конца.
«До самого конца». Эти слова прозвучали для меня как приговор. А какой был этот «конец»? Одиночество в камере? Отчаяние? Мысли о том, что дочь ее предала, не спасла? Я сглотнула, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Мои пальцы сами собой сжались в кулаки на коленях.
- Я знаю, - выдавила я, и мой голос прозвучал хрипло и чуждо. - Я просто... я не знаю, готова ли я это прочитать.
- Тебе не обязательно делать это сразу, - тихо сказал Адам. Его первая фраза за все утро была произнесена так, чтобы слышала только я. - Мы можем просто забрать конверт и уехать. Открыть, когда захочешь. Или не открывать вовсе.
Я покачала головой. Нет. Я должна это сделать. Я должна посмотреть в глаза ее последним словам, какой бы удар они ни несли. Я была ей должна это.
- Нет, - прошептала я. - Я должна.
Под столом его рука нашла мой сжатый кулак. Теплые, сильные пальцы мягко разжали мои, вложились в них. И в этом простом жесте было больше поддержки, чем во всех словах, произнесенных за этим столом.
Я подняла глаза и встретилась взглядом с Брауном. Он молча наблюдал за всей сценой, его выражение лица было серьезным и понимающим.
- Машина будет готова через час, - сказал он просто. - Вас отвезут и привезут обратно. Никакой спешки.
Я кивнула, чувствуя, как по телу разливается ледяная волна решимости. Час. Через час я узнаю, что хотела сказать мне мама. Простила ли она меня. Или прокляла.
Я отпила глоток апельсинового сока, но он показался мне горьким. Весь этот завтрак, вся эта попытка сохранить видимость нормальности были невыносимы. Мне нужно было просто дожить до этого момента. Взять конверт. И наконец узнать правду, которая преследовала меня все эти четыре долгих года.
Час пролетел в тягучем, тревожном ожидании. Я механически оделась - темное платье, словно собиралась не в офис адвоката, а на похороны. В последний раз. Адам не отходил от меня ни на шаг, его молчаливая поддержка была единственным, что не давало мне рассыпаться.
Когда мы вышли возле порога уже ждал строгий черный автомобиль, сердце ушло в пятки. Сара, проводившая нас до двери, сжала мою руку.
- Держись, дорогая, - прошептала она, и в ее глазах стояли слезы. - Мы все здесь. Мы ждем.
Я снова могла только кивнуть.
Дорога в центр города промелькнула как один сплошной нервный импульс.
Я смотрела в окно, но не видела ни улиц, ни людей. Передо мной стояло только одно лицо - мамино. Уставшее, но с теплой улыбкой, какой я запомнила ее до всего этого кошмара.
Адам не отпускал мою руку. Молча. Крепко.
Офис адвоката Лоуэлла оказался таким же холодным и безликим, как его голос по телефону. Стекло, хром и глянцевый черный гранит. Секретарь проводила нас в кабинет.
Мужчина за массивным дубовым столом поднялся нам навстречу. Он был немолод, в строгом костюме, а его взгляд был внимательным и, как мне показалось, немного печальным.
- Мисс Старк. Мистер Кинг. Прошу, садитесь.
Мы сели. На столе перед ним лежал не просто конверт. Рядом с ним лежала небольшая флешка в прозрачном пластиковом боксе.
- Согласно последней воле вашей матери, Айрис Старк, - начал Лоуэлл, - это письмо и видеообращение должны быть вручены вам в день вашего совершеннолетия. Она оставила строгие указания. Сначала вы должны прочитать письмо. Затем, исключительно в одиночестве, просмотреть видео.
Мое сердце замерло. Исключительно в одиночестве?
- Почему? - тут же вступился Адам, его рука в защитном жесте сжала мою. - Она не должна быть одна.
- Таково было условие, - адвокат покачал головой, и в его глазах читалась непреклонность. - Г-жа Старк была очень настойчива. Я могу предоставить вам соседний кабинет. Но просмотр должен проходить наедине с собой.
Я посмотрела на Адама. Его челюсть была напряжена, он явно был против.
- Я... я сделаю, как она просила, - тихо сказала я. Как бы я ни боялась, это была ее последняя воля. Ее последняя просьба ко мне.
Адам хотел возразить, но встретившись с моим взглядом, сжал губы и кивнул.
- Хорошо. Я буду ждать за дверью.
Лоуэлл встал.
- Пройдемте, мисс Старк.
Меня проводили в небольшой, нейтрально обставленный кабинет. На столе стоял ноутбук. Адвокат положил передо мной конверт и флешку.
- Вам нужно время? - спросил он.
- Да, - прошептала я.
Он кивнул и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Я осталась одна. Гробовая тишина давила на уши. Я взяла в руки конверт. Он был легким, почти невесомым, но ощущался как свинец. Я медленно, почти ритуально, вскрыла его.
Внутри лежал один-единственный листок. Почерк был знакомым, родным, но буквы казались неровными, торопливыми.
«Ребенку моего любимого человека,
Если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Я долго думала, стоит ли тебе рассказать эту ужасную правду, и пришла к выводу, что ты должна это услышать. Я не буду просить прощения.
Я уверена, что ты возненавидишь меня, и я приму это.
Мама, которая не жалеет».
Кровь застыла в жилах. Что она имела в виду? Что за ужасная правда могла заставить меня возненавидеть собственную мать, которая была для меня героем? Письмо не принесло облегчения - оно лишь затянуло петлю страха еще туже.
Дрожащими руками я взяла флешку и вставила ее в ноутбук. На экране появилась одна-единственная папка с файлом. Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. И запустила видео.
Экран ноутбука на мгновение потемнел, а затем на нем проступило изображение. Я увидела ее. Маму. Но не ту, которую помнила - уставшую, но улыбающуюся со всех сил для нас с братом. Эта женщина сидела на жестком стуле на фоне голой бетонной стены. Тюремная камера. Она казалась на десять лет старше, глубокие морщины прорезали ее лицо, а в глазах стояла такая безысходная усталость, что у меня перехватило дыхание.
Она сделала глубокий вдох, устремив свои зеленые глаза на меня, и жестокость в них, побудила во мне страх.
- Я эгоистка, Ванесса, - выдохнула она, и то с каким она облегчением произнесла их, заставили меня замереть, но улыбка на ее губах, подобно безумному человеку, повергла в шок. - Много лет назад я встретила мужчину, в которого влюбилась... И это была не просто любовь. Это было падение в бездну. Безумие, въевшееся в мозг и кости. С первой же встречи что-то щелкнуло внутри, словно сломался предохранитель, удерживающий рассудок от короткого замыкания. Он вошел - и мир не просто сузился, он схлопнулся до точки, и точкой этой был он. Его улыбка была не просто улыбкой - это был закон, который я была готова принять без права на апелляцию. Его голос отзывался не в ушах, а где-то в глубине грудной клетки, заставляя сердце сбиваться с ритма, подстраиваясь под его тембр, - по мере того, как мама начала говорить, лицо озарялось с каждым словом все яснее. Ее глаза светились все ярче. - Я обезумела. Безумно, по-больному, до мозга костей. Это была не романтика - это моя маленькая одержимость.
Она начала яростно махать руками, будто ребенок, который рассказывает захватывающую историю. Я неосознанно начала заламывать пальцы, смотря на женщину, которая была моей матерью, что чуть ли не пела о своей любви. Страх сковывал мое сердце, будто оно чувствовало надвигающуюся бурю, что снесет все на своем пути.
Она замолчала на мгновении, ее грудь тяжело вздымалась, а взгляд, горящий фанатичным блеском, уставился в камеру, но словно видел не ее, а того самого мужчину.
- Его звали Рамо, - выдохнула она, и имя прозвучало как молитва и проклятие одновременно. - Рамо Девон. Один только звук этого имени заставлял трепетать всё мое существо. Он был... божеством. И у него уже была жизнь. Полная, счастливая, без меня. Трое сыновей. Тройняшки. Демиас, Николас и Лукас. Им было по пять лет.
Ее лицо исказилось на мгновение, губы поджались в тонкую, некрасивую линию. На моменте имен детей мне показалось, будто я уже где-то слышала их, но вспомнить так и удалось.
- Его жена умерла, родив их. И знаешь что? Глубоко в душе... я ненавидела ее. Ненавидела мертвую женщину, которую никогда не знала. Ненавидела за то, что она была с ним. За то, что она родила ему детей. За то, что она навсегда заняла в его прошлом место, которое я жаждала занять сама. Я ревновала его к тени, к памяти, к призраку!
Она засмеялась, и этот звук был сухим и болезненным, как треск ломающейся кости.
- Он не сразу принял мои чувства. Говорил, что я слишком молода, что у него трое детей, что он не готов. Говорил? Да его слова были для меня пустым звуком! Я видела только его. Я дышала только им. Я была как моль, летящая на огонь, и меня не волновало, что я сгорю. Меня волновало только это сияние.
Айрис обняла себя, будто замерзая, но на ее лице блуждала блаженная улыбка.
- Мы начали встречаться тайно. Я скрывала это от всех. От родителей, от сестры... Он был старше меня на десять лет, и я знала, они не поймут. Они не поймут этой святости! Для них он был бы просто вдовцом с тремя детьми. Для меня же он был всем. Каждая наша тайная встреча была для меня как глоток воды в пустыне. Я жила от одного его прикосновения до другого. Готова была на все. На любую ложь, на любое унижение, лишь бы быть рядом.
Она наклонилась ближе к камере, и ее шепот стал пронзительным, полным страшной, испепеляющей искренности.
- Я помню, как впервые пришла к нему домой, когда детей не было. Я ходила по его гостиной, касалась вещей, дышала воздухом, которым он дышал. Я открыла шкаф и прижалась лицом к его рубашке. Это был мой самый святой ритуал. А потом... потом я зашла в комнату мальчиков. Стояла и смотрела на их игрушки, на их кровати. И знаешь, что я чувствовала? Не нежность. Нет. Я чувствовала жгучую, ядовитую ревность. Они были частью его. Самой большой, самой важной частью. А я... я была лишь тайной на стороне. И я поклялась себе, что стану для него всем. Единственной. Я выжгу из его сердца память о той женщине и займу ее место. Я стану ему и женой, и матерью его детям. Любой ценой.
Ее голос дрогнул, и безумный блеск в глазах на мгновение сменился чем-то более мягким, человечным.
- Но со временем... что-то изменилось. Мальчики... Демиас, Николас и Лукас... Они были такими хрупкими, такими одинокими. Они смотрели на меня своими большими, серьезными глазами, так похожими на его, и... моя одержимость стала трансформироваться. Я начала видеть в них не соперников, а часть его. Самую драгоценную часть. Я учила Демиаса, самого упрямого, читать, часами сидя с ним над книжками. Гонялась с неугомонным Николасом по всему дому, пока мы оба не валились от смеха. Слушала тихие, мудрые рассуждения Лукаса о звездах и птицах. Они стали звать меня «наша Айрис». И я... я начала их любить. По-настоящему. Не как продолжение его, а просто так. Они стали моими мальчиками.
Слеза скатилась по ее щеке, но она смахнула ее с раздражением, будто стыдясь этой слабости.
- Я думала, что наша жизнь наконец налаживается. Мы были семьей. Пусть неофициальной, но семьей. Я решила, что пришло время все рассказать моим родителям и сестре. Я была так счастлива, так надеялась... Мы договорились, что на следующей неделе придем к ним всем вместе - я, Рамо и мальчики.
Ее лицо исказилось от боли. Она сжала кулаки, и ее голос, только что мягкий, снова стал резким и надломленным.
- А потом случилось это. Во время сложнейшей операции у Рамо на столе умер пациент. Трагическое стечение обстоятельств, несчастный случай, но не халатность! Но семья погибшего была влиятельной. Они жаждали мести. И судьей... - она задохнулась, ее глаза наполнились чистой, беспримесной ненавистью. - Судьей был Гарет Балтер.
Она выпрямилась, и ее взгляд стал ледяным.
- Он увидел меня в зале суда. И он... захотел меня. Не любви, нет. Обладания. Он пришел ко мне и сделал свое гнусное предложение. Он сказал: «Выходи за меня замуж, и я сделаю так, что твой доктор будет оправдан. Откажешься - и он сгниет в тюрьме». Что я могла сделать?! Видеть, как рушится жизнь человека, которого я люблю? Видеть, как мальчики останутся без отца? Я согласилась. Я продала себя, чтобы спасти их.
Она говорила теперь быстро, отрывисто, словно торопясь выплюнуть эту отраву.
- Я сказала Рамо, что все кончено. Что я не хочу быть нянькой вдовцу с тремя детьми. Я солгала ему. Я разбила его сердце и свое собственное. Гарет сдержал слово. Рамо оправдали. А я... я стала готовиться к свадьбе с человеком, которого презирала. А потом... - ее голос сорвался на шепот, полный ужаса и невероятной иронии. - Потом, в день моей свадьбы с Гаретом, я узнала, что беременна. Ты была внутри меня. И я знала. Я знала с первой секунды. Ты была не его. Ты была ребенком Рамо. Плодом моей настоящей, моей единственной любви.
Она смотрела прямо в камеру, и в ее взгляде было столько отчаяния, что мне захотелось закричать.
- Гарет все понял. Сначала он пришел в ярость. Потом... холодность. Он сказал, что развода не будет. Скандал ему был не нужен. Но с этого дня я стала его пленницей. Он заставил меня молчать. Он сказал, что если я кому-то расскажу правду, он найдет способ уничтожить Рамо. Окончательно. Я была в ловушке. Я должна была жить с ненавистным мужем, рожать и растить ребенка любимого человека, притворяясь, что ты - его дочь. Смотреть, как Гарет относится к тебе с холодной вежливостью, зная, что в его глазах ты - вечное напоминание о его унижении.
Айрис закрыла лицо руками, ее плечи тряслись от беззвучных рыданий. Потом она резко опустила руки, и ее лицо было искажено гримасой саморазрушительной ярости.
Она замолчала, и в тишине камеры был слышен только ее прерывистый, хриплый вздох. Казалось, она собирается с силами, чтобы выговорить самое страшное. Самое непростительное.
- Он... он требовал своего, - ее голос стал глухим, безжизненным, как будто она читала доклад о чужой жизни. - Как супруг. И я подчинялась. Потому что боялась. Потому что в его глазах я видела обещание уничтожить все, что мне было дорого. А потом... потом я родила Дерека. Его сына. И я пыталась... я пыталась ненавидеть этого ребенка. Видела в нем еще одно звено моих цепей, еще одно доказательство моего падения. Но не смогла. Он был невиновен. Он был моим сыном.
Она снова смотрела в камеру, и в ее глазах плескалась такая бездонная мука, что мне захотелось закрыть свое лицо так же, как закрыла она когда-то уши от моих детских криков.
- А потом... он обратил внимание на тебя, - ее шепот стал едва слышным, но каждое слово впивалось в меня, как раскаленная игла. - Сначала это были просто взгляды. Долгие, тяжелые. Я делала вид, что не замечаю. Я убеждала себя, что мне показалось. Я была трусом. Жалким, ничтожным трусом.
Мое сердце, которое до этого бешено колотилось, замерло. Весь мир сузился до экрана, до ее лица, с которого теперь стерлась всякая маска.
- А в ту ночь... Рождественская ночь. Ты легла спать. Мы с ним... поссорились. Он был в ярости. Я видела этот блеск в его глазах. Холодный, хищный. Я знала. Я знала, что он пойдет к тебе.
«Я знала».
Эти два слова прозвучали для меня как приговор. Воздух вырвался из легких коротким, беззвучным выдохом. Я перестала дышать.
- Я слышала, как он вышел из нашей спальни. Я слышала, как скрипнула дверь в твою комнату.
Ее пальцы впились в колени, белые от напряжения. А я сидела, парализованная, чувствуя, как знакомый, детский ужас, который я так тщательно хоронила, начал шевелиться в глубине души, услышав свой зов.
- Я пошла за ним. Я стояла за твоей дверью.
«Я стояла за твоей дверью».
Мир, который только что был целым, с треском рухнул. Не с грохотом, а с тихим, ледяным звоном, будто лопнуло огромное зеркало. Я видела ее лицо на экране, но в ушах уже стоял тот самый, давний крик. Мой собственный.
- Я слышала... я слышала твой первый испуганный возглас. Его приглушенное шипение. Потом... потом твой крик. Не просто испуганный, а... пронзительный, отчаянный, полный такой боли и ужаса, что у меня сердце остановилось.
«Я слышала...»
И тогда это случилось.
Непроизвольно, против моей воли, по щекам из глаз хлынули слезы. Они текли молча, горячими ручьями, оставляя соленые дорожки на онемевшем лице. Я даже не всхлипывала. Я просто плакала, как плачут дети - тихо и безутешно, глядя на женщину, которая признавалась в самом чудовищном предательстве. Те слезы, что я не могла выплакать тогда, в двенадцать лет, вырывались наружу сейчас, под аккомпанемент ее надломленного голоса.
- А я... я стояла. Я прижала ладони к ушам. Я зажмурилась. Но я все слышала. Каждый твой всхлип. Каждый его стон. Я слышала, как ты бьешься, как скребешься. Я стояла и молчала. Я позволила этому произойти. Я позволила монстру изнасиловать моего ребенка.
Каждое ее слово было новым ударом, вгонявшим меня все глубже в оцепенение. Я чувствовала, как дрожат мои руки, лежащие на коленях. Как сжимается горло. Во мне не было ярости. Еще нет. Была только всепоглощающая, детская боль от осознания: она слышала. Она знала. И она не пришла.
Она почти выла, рыдая, ее тело билось в конвульсиях.
- Я не вошла. Я не спасла тебя. В тот миг я перестала быть матерью. Я перестала быть человеком. Я стала соучастницей. Я стала такой же тварью, как и он.
Я медленно, как во сне, покачала головой, словно пытаясь отогнать кошмар. Но это не был сон. Это была правда, которую она изливала на меня вот уже несколько минут, и с каждым мгновением та стена героического образа матери, что я так лелеяла и за которую так себя винила, превращалась в пыль, обнажая уродливую, пугающую реальность.
И вдруг ее рыдания прекратились. Айрис вытерла лицо рукавом, подняла голову, и ее губы дрогнули. Сначала это было просто подергивание уголков рта, а потом ее лицо исказила широкая, неестественная улыбка. Из ее груди вырвался тихий, прерывистый смешок, который быстро перерос в истерический, надрывный хохот. Она смеялась, запрокинув голову, и этот звук был страшнее любых рыданий - сумасшедший, полный отчаяния и цинизма.
- Ха-ха-ха... И знаешь что, Ванесса? - выдохнула она, все еще смеясь, ее глаза блестели лихорадочным блеском. - Я не жалею. Слышишь? Я НЕ ЖАЛЕЮ!
Мои слезы мгновенно высохли. Я застыла, не в силах пошевелиться, пронзенная этим признанием, как ледяным кинжалом.
- В тот момент, стоя у двери, слушая твои крики... я думала только об одном. О НЕМ. О Рамо. Я представляла его в тюремной камере, сломленного, уничтоженного. И я знала - мое молчание, мое невмешательство... это была цена его свободы. Цена его жизни. И я заплатила ее. Сознательно. Я принесла тебя в жертву. Свою маленькую девочку - ради своего бога.
За дверью послышались шаги, приглушенные голоса. Но Айрис, казалось, не слышала ничего. Она смотрела прямо в камеру, и в ее взгляде не было ни капли раскаяния, только фанатичная убежденность.
- Он был важнее! - прошипела она, ее голос сорвался на крик. - Понимаешь? ВАЖНЕЕ! Ты была частью его, его плотью и кровью, и я любила тебя за это! Но он... он был ВСЕМ! И если бы мне пришлось выбирать снова... я бы снова не вошла в ту дверь! Я бы снова слушала, как ты...
В этот момент дверь в камеру с силой распахнулась. В проеме возникли две тюремные надзирательницы и Артур Лоуэлл. Его лицо было бледным и напряженным.
- Миссис Старк, запись прекращена! - строго сказал он, делая шаг вперед.
Надзирательницы двинулись к Айрис, чтобы увести ее. Но она вырвалась, успев крикнуть в камеру, ее голос был полон странной, извращенной нежности сквозь безумие:
- Я любила тебя, доченька! По-своему! Но он... он был воздухом! А без воздуха не жить!
Ее схватили под руки и потащили прочь. Камера упала, изображение затряслось, и на последней секунде я увидела ее лицо - искаженное гримасой, не то смеющимся, не то плачущим, - прежде чем экран потемнел окончательно.
Я сидела в полной тишине. Внутри меня не было ничего. Ни боли, ни гнева, ни горя. Только оглушающая, всепоглощающая пустота. Ее слова эхом отдавались в остывшем сознании: «Я не жалею... Он был важнее... Я бы снова не вошла...»
Весь мир, вся моя жизнь, все мои муки и чувство вины - все это оказалось колоссальной ложью. Она не была героем. Она была... одержимой. И в своей одержимости она сознательно принесла меня в жертву. И не жалела об этом.
Я сидела в полной тишине. Внутри меня не было ничего. Ни боли, ни гнева, ни горя. Только оглушающая, всепоглощающая пустота. Ее слова эхом отдавались в остывшем сознании: «Я не жалею... Он был важнее... Я бы снова не вошла...»
Весь мир, вся моя жизнь, все мои муки и чувство вины - все это оказалось колоссальной ложью. Она не была героем. Она была... одержимой. И в своей одержимости она сознательно принесла меня в жертву. И не жалела об этом.
И тогда пустота внутри взорвалась.
Это не был осознанный поступок. Это был чистейший, животный рефлекс. Глухой, рычащий звук вырвался из моего горла, и прежде чем я сама поняла, что делаю, мои руки схватили ноутбук. Он был тяжелым, холодным. Олицетворением той ледяной, бездушной правды, которую я только что увидела.
Я вскочила и с всей силы швырнула его в стену.
Грохот был оглушительным. Экран взорвался осыпавшимися осколками, корпус с треском разлетелся на части. Но и этого было мало. Я стояла, тяжело дыша, глядя на это месиво из пластика и стекла, и внутри все кричало от невыносимой боли. Не той, что притупляется со временем, а острой, режущей, как будто мне только что вырвали душу и показали, что она вся изъедена ложью.
Она знала.
Она слышала.
Она молчала.
Все те ночи, когда я забивалась в угол кровати, пытаясь стать невидимкой. Все те моменты, когда я ловила на себе его тяжелый, скользящий взгляд и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Все те тихие, отчаянные мольбы, которые я шептала в подушку: «Мама, помоги. Мама, забери меня отсюда».
А она стояла за дверью. И слушала. И думала о другом мужчине.
Из моего горла вырвался сдавленный, беззвучный стон. Слезы хлынули ручьем, но я не рыдала. Я просто стояла и плакала, молча, беззвучно, трясясь всем телом, пока по моему лицу текли горячие, соленые потоки, смывая последние остатки иллюзий. Я чувствовала, как по щекам текут слезы, но не могла их остановить. Это были слезы не ребенка, а взрослой женщины, которая только что похоронила свою мать во второй раз. И на этот раз окончательно.
Дверь в кабинет с грохотом распахнулась.
- Ванесса!
Первым ворвался Адам. Его лицо, искаженное ужасом, мелькнуло передо мной. Он окинул взглядом разбитый ноутбук, мою дрожащую фигуру, залитое слезами лицо, и все понял без слов. Он не спрашивал. Он просто ринулся ко мне и схватил в охапку, прижав к себе так крепко, словно пытался собрать воедино все мои разлетающиеся осколки.
- Все, все кончено, - его голос был хриплым, полным ярости и боли за меня. - Я здесь. Я с тобой.
За его спиной замер Артур Лоуэлл. Он смотрел на осколки на полу, а потом на меня, и в его обычно невозмутимых глазах читалось нечто похожее на ужас.
Я не могла говорить. Я просто вцепилась в куртку Адама, пряча лицо в груди, и продолжала молча трястись, пока рыдания разрывали меня изнутри. Не было сил ни на крик, ни на слова. Только на эту беззвучную, всесокрушающую агонию.
Он не пытался меня утешить пустыми словами. Он просто держал. Крепко. Не позволяя мне рассыпаться в прах. И в этой тишине, разбитой лишь моими прерывистыми всхлипами, рушился последний оплот моего старого мира. И начиналась новая, страшная реальность, в которой я была не виновата. Но в которой меня предали самым чудовищным образом.