Часть 1
Кладбище. Старые могилы никому не известных людей. Холодные надгробия зарастают травой и мхом. Между оградками поднимается тоненькая березка. Пахнет осенью. Порыв ветра поднимает пыль с проселочной дороги, перегоняет сухой багряный лист клена. Как он сюда попал? Кленов рядом нет, только березы, ивы, сосны и темноствольные ели. Тихо. Через пару часов начнет смеркаться, но даже сейчас сквозь густые кроны сосен, пихт и елей проникает лишь рассеянный зеленоватый свет.
Я обхожу могилы. В этом есть особенная привлекательность, передающая атмосферу таинственности и забвения. Читаю имена, считаю даты. Тут похоронены отец и сын, они умерли с разницей в год, даже дни совпадают. Из-за чего это могло произойти? Быть может, отец не выдержал утраты, покончил с собой сразу после поминок. Может быть, что-то еще... Молодая женщина с красивыми, но печальными глазами прожила сорок три года... Старухе минуло сто пять лет, когда и ее настигла смерть... Лица, даты и холодный камень — все, что осталось от жизней этих людей. Когда-нибудь от меня останется то же самое.
— Добрый вечер, — неожиданно мои мысли прерывает звонкий девичий голос.
Я вздрагиваю от неожиданности и резко оборачиваюсь, готовясь к бегству. До дома мне не так далеко, а бегаю я неплохо, главное быстрее выскочить на дорогу... Но, кажется, бежать не придется.
Возле гранитного надгробия сидит девочка, скорее даже девушка. Она облокачивается на камень, закрывая фотографию покойника спиной и густыми длинными волосами бесподобного золотистого цвета.
— Привет, — отвечаю я, с трудом сдерживая испуг и неуверенность.
— Что ты делаешь на кладбище? — спрашивает девушка голосом, подобным серебряному колокольчику.
Меня пробивает дрожь. Какая же она красивая!
— Гуляю. А ты?
Она переливчато смеется, заправляя за ухо локон.
— А я тут живу. — Она так говорит, что не понятно, смеется надо мной или всерьез. Наверное, смеется, ведь никто не живет на кладбищах.
— Прости, не хочу тебя потревожить.
Я стараюсь не встречаться с девушкой глазами, но не могу перестать на нее смотреть. Так я всегда себе представляю ангела: тонкие черты лица, большие глаза с длинными ресницами медового цвета, идеальная бледная, почти белая кожа, но на щеках играет здоровый румянец. На девушке надето длинное платье цвета зимнего неба, шнурок подчеркивает тонкую талию. Она встает так изящно, будто бы сила тяготения на нее не распространяется. Теперь я вижу, что мы одного роста, хотя она на несколько лет старше.
— Что ты! — нежно восклицает девушка. Она тоже внимательно меня изучает. — Совсем не мешаешь. Если хочешь, можем прогуляться вместе.
Ну как, как я могу отказать, когда на меня смотрят эти прекрасные глаза, в которых можно утонуть?
— Конечно, — завороженно говорю я, оставаясь в плену индиговых очей.
Она двигается плавно и грациозно, словно балерина на сцене большого театра. Я иду следом.
— Как тебя зовут? — говорю я, лишь бы что-то сказать, лишь бы заглушить сознание того, что я рядом с ней, как промокший и растрепанный воробушек рядом с блистающей колибри.
— Зови меня Агата. — искренне улыбается она.
Мы идем рядом по тропинке по кладбищу, обходя его. Над нами шуршат листья берез. Переговариваются маленькие птички. Высоко в небе кружат два ворона. Я любуюсь на прелестную новую знакомую. Молчим.
— Ты любишь птиц? — говорю я, вглядываясь в черные контуры воронов на светлом фоне неба.
— Очень. Они такие славные: нежные, хрупкие, сладкие. — Агата улыбается приятным мыслям, кончиком языка облизывает губы.
Я хмурюсь недоумевая. Что значит, сладкие? Не ест же она в самом деле птиц?
— Что ты имеешь в виду?
— Ничего, дорогуша. Люблю смотреть на птичек, слушать их пение. Маленьких зверят тоже люблю. Знаешь, у меня даже есть летучая мышка. Она моя добрая подружка, живет на кладбище в дупле березы у могилы старика.
Агата рассказывает про своих маленьких друзей, которыми оказывались, летучие мыши, кошки и крысы. Обойдя кладбище дважды, мы садимся на скамейку. От леса нас отделяют два ряда могил и невысокая кованая оградка.
Смеркается. Холодает. Я сижу рядом с Агатой на старой деревянной лавочке. От неожиданного легкого порыва ветра, пробивающего до костей я вздрагиваю. Птицы замолкают. От деревьев падают жуткие тени на каменные надгробия. Совсем рядом три раза каркает ворон. Я прячу руки в рукава, сутулюсь. Агата, кажется, вовсе не замечает вечернего холода. Она даже заметно оживляется.
— Боишься? — спрашивает она меня и, не дождавшись ответа, начинает смеяться, а потом, театрально понизив голос, будто по секрету, говорит: — Мое любимое время суток — ночь! Жаль звезд не видно. Я бы показала тебе каждую звездочку. Я знаю их все по именам. — На несколько секунд Агата замолкает, выжидая, тихонько придвигается ближе ко мне. Мы сидим совсем близко, плечом к плечу. Я слышу ее легкое дыхание. — Ты мне не веришь? — на ангельское личико наползает тень обиды.
По земле начинает стелиться туман, молочными щупальцами обнимая надгробия, подползая к нашей скамеечке.
— Мне пора уходить, — печально говорю я, — скоро совсем стемнеет.
— Как жаль! — отзывается Агата, — но правда. Я порой совсем забываю, что люди должны спать ночью.
— Странная ты.
Я встаю со скамейки, и мои ноги до середины икр тонут в белом тумане.
— Подожди! — окликает меня девушка, когда я делаю первые шаги в сторону дороги, — А обняться на прощание? Я же твоя подруга!
Ее голос так печален, полон наивной детской обиды, что невозможно отказать. Я подхожу к ней, улыбаюсь. Агата встает, наклоняет голову, облизывает пухлые губы. Я заключаю ее в объятия. Агата прижимается крепче, чем положено обычной подруге, кладет голову мне на плечо. Ее золотые локоны щекочут лицо, от них странно пахнет: сыростью и мхом.
— Прости меня! — шепчет мне на ухо Агата, потом всхлипывает.
Я пытаюсь отстраниться от девушки, но ее руки держат меня словно стальные. Губами она касается моей шеи, будто для поцелуя, но вместо этого в меня вонзается пара острых и тонких, как иглы, клыков.
От неожиданной боли и удивления происходящему я закрываю глаза и начинаю кричать. Мой голос охрип от разговоров морозным вечером, но он все же заглушает булькающие и чмокающие звуки, с которыми мой организм покидает кровь. Я вырываюсь, бьюсь в ее руках, но лишь теряю силы зря, несмотря на хрупкое телосложение, Агата в несколько раз меня сильнее. Наконец, я перестаю сопротивляться и опадаю на руках девушки.
Агата отстраняется от моей шеи. Она становится тем более живой и румяной, чем слабее становлюсь я. Девушка нежно гладит меня по волосам, прикасается к щеке ледяной ладонью, и долго смотрит в мои глаза. Ее собственные светлеют, радужка становиться более насыщенной.
Я замерзаю. Туман с кладбища переползает в мой разум. Мысли путаются и рвутся. Агата гладит мои волосы, мелодично напевая. Медленно-медленно ко мне приходит осознание, что я умираю. Мои руки и ноги словно состоят изо льда и больше мне не принадлежат, я не чувствую пальцев, не могу пошевелиться. Это ощущение волнами, как прилив, добирается до сердца и мозга. Я медленно тону в синих глазах своей убийцы, внутренне радуясь тому, что вижу эту безукоризненную красоту последней в своей жизни.