Глава Х. ДВА РАЗГОВОРА
Отразив коварное нападение, экспедиция еще семь суток оставалась наместе сражения и успешно закончила начатые исследования. Полученнымирезультатами особенно был доволен Шелавин. Наличие электродвижущей силы в слоях океанического дна былоподтверждено и всесторонне изучено им, и это обстоятельство распалилоизобретательскую фантазию Марата до необычайных размеров. Он уже носился спроектом организации огромных придонных электроаккумуляторных батарей,собирающих и накапливающих непрерывно возникающую в толщах морского днаэлектроэнергию и потом передающих ее на сушу для промышленных, транспортныхи бытовых целей. Марат сумел заразить своим энтузиазмом даже Шелавина ипревратить его в яростного сторонника и защитника своего проекта. Встенгазете появилась статья Шелавина, в которой он громил скептиков ималоверов, сомневавшихся в практическом значении проекта. Дискуссия разгоралась, как пожар, и Марат чувствовал себя на вершинесчастья. Подлодка шла теперь в полосе соприкосновения двух параллельных течений-- теплого поперечного, идущего с запада, от Фолклендских островов, навосток, к берегам Южной Африки, и другого -- широкого холодного течения мысаГорн, которое идет в том же направлении, тесно соприкасаясь с теплым, исоставляет атлантическую часть великого непрерывного кольца восточноготечения, опоясывающего в этих высоких широтах весь земной шар. Как и во всех случаях соприкосновения холодных и теплых течений, этиобласти и над поверхностью океана и в глубинах отличаются многимифизическими и биологическими особенностями. В атмосфере здесь чаще всегонаблюдаются штормы, туманы, большая облачность, дожди, а в водах океана --исключительное богатство и развитие жизни, начиная от планктона(микроскопические организмы, пассивно плавающие на поверхности и являющиесяпитательной основой для жизни всей фауны поверхностных вод) и кончая самымикрупными видами морских животных. Как далеко сказывается влияние этих условий в глубинах океана? Какиеновые, не известные еще науке виды водных организмов можно там найти? Какраспространяются здесь холодные течения, зарождающиеся у ледниковАнтарктического материка под влиянием таяния льдов и в результате усиленноготеплового лучеиспускания в южных антарктических областях Атлантическогоокеана? Каков здесь в действительности рельеф дна и как он влияет надвижение глубинных вод и на распределение температуры в них? Все эти и множество подобных им проблем стояли перед научнойэкспедицией подлодки. Кипучая работа шла не только на частых, хотя икратковременных остановках, но и во время движения корабля -- в еголабораториях-кабинетах и даже у бортовых окон. Медленно двигаясь на трехдесятых хода и зажигая на безопасных глубинах мощные прожекторы, подлодкапривлекала к себе множество водных организмов, и на долю Сидлера, помощникаШелавина, одновременно художника и кинооператора экспедиции, выпалачрезвычайно увлекательная работа. В эти дни Павлик не отходил от Сидлера, восхищаясь всем, что появилосьв мощном луче прожектора, а также быстротой и искусством, с которым все этозапечатлевалось немедленно на кинопленке или на листах альбома карандашомили красками художника. Вообще настроение у Павлика последние дни было исключительно радостное:капитан сообщил ему, что, по сведениям Главного морского штаба, отец Павликауже совершенно оправился от ран, полученных им при крушении "Диогена", искоро будет выписан из больницы. Хотя отец и не знает подробностей спасенияПавлика, но все радиограммы Павлика переданы ему, и он теперь вполне спокоенза жизнь сына.Павлик ходил все эти дни окрыленный счастьем. Это состояние счастья инепрерывного восхищения окружающим в конце концов привело к неожиданномурезультату. Запершись на целый день в каюте Плетнева, где он жил с моментасвоего появления в подлодке, Павлик в один присест, не отрываясь от стола,разразился длиннейшей поэмой, в которой торжественно воспел все величиеокеана, его красоты, его богатства, его таинственную жизнь и покорение егосоветскими людьми... Радист входил в этот день в свою каюту на цыпочках, едва дыша, и подвеличайшим секретом рассказал Марату, Скворешне, интенданту Орехову и кокуБелоголовому, что "мальчик сочиняет какие-то стихи" и что "он прямо не всебе и горит от вдохновения..." К концу дня уже весь экипаж подлодки знал о поэме и ждал ее появления свозрастающим нетерпением. Поздно ночью, когда, вернувшись с вахты, Плетнев тихонько, как мышь,раздевался и готовился лечь, Павлик наконец поставил точку, бросил перо,откинулся на спинку стула и с наслаждением, закрыв глаза, потянулся. Повсему было видно, что великий труд окончен, и опустошенная, обессилевшаядуша творца жаждет лишь покоя и отдохновения... Однако уже через несколькоминут, предварительно взяв у радиста страшную клятву, что он "никому-никомуне расскажет", Павлик, стоя посреди каюты, все больше и больше разгораясь ипотрясая поднятой рукой, читал ему свое творение. Изборожденное глубокимиморщинами, словно вспаханное трактором поле, лицо Плетнева было внепрерывном движении. Он не мог прийти в себя от восторга, ежеминутнопрерывая чтеца восхищенными возгласами: -- Как, как?.. И мощь великая твоя Низвергнута советским человеком. -- Замечательно! Я тебе говорю, что это замечательно, Павлик! Ты долженнапечатать это в нашей стенгазете! Да-да... Непременно! Немедленно. -- Правда, Виктор Абрамович? -- немного смущенный, но с сияющими отсчастья глазами, спросил Павлик. -- Вы действительно так думаете? -- Обязательно, Павлик! Обязательно! Сейчас же иди к Орехову и попросиего перепечатать на машинке. А потом передадим в редакцию стенгазеты. Павлик постоял в нерешительности, потом заявил: -- Знаете, Виктор Абрамович... а вдруг не примут? А через Орехова всеузнают... -- Что значит -- не примут? Примут. Я тебе говорю, что примут! Такуювещь? Обязательно напечатают! Я сам скажу редакции! Вот! Но Павлик отрицательно качал головой: поэт заупрямился. Плетнев пошелна уступку: -- Ну, тогда знаешь что? На подлодке есть еще одна пишущая машинка -- уГорелова. Пойди к нему и попроси. Он тебе не откажет. Павлик просиял: -- Вот это идея! Федор Михайлович мне не откажет. Я сам буду печатать!Я умею писать на машинке. И Федор Михайлович уж никому не расскажет. На том и порешили. Павлик провел ночь очень неспокойно и задолго до побудки уже был наногах. После завтрака, из деликатности подождав четверть часа -- мучительнодолгих пятнадцать минут! -- он с замирающим сердцем постучал в дверь каютыГорелова. Никто не ответил, и Павлик постучал второй раз. Горелов появился в дверях хмурый, как будто встревоженный, но, увидевПавлика, улыбнулся: -- Входи, Павлик, входи. Садись. Что скажешь? Он запер дверь и усадилПавлика против себя. -- Федор Михайлович,-- краснея и запинаясь, начал Павлик,-- я тутнаписал одну вещь -- стихотворение... для стенгазеты. Но его нужноперепечатать на машинке. Позвольте мне воспользоваться вашей машинкой. Я самбуду печатать. Я умею. Вы разрешите, Федор Михайлович? Улыбка исчезла с лица Горелова. Он вскочил со стула и два раза быстропрошелся по каюте, но уже в следующее мгновение, улыбаясь, повернулся кПавлику: -- Ну что ж, валяй, Павлик! Нельзя отказать в такой безделице поэту. Ясам хотел было сейчас поработать, но ради такого дела... -- Спасибо, Федор Михайлович! -- расцвел Павлик. -- Большое спасибо!Только, пожалуйста, никому-никому не говорите. -- Уж будь спокоен. Через минуту мягкое стрекотание пишущей машинки наполнило каюту. -- Такой старый "ундервуд", а как легко работает! -- восхищался Павликв интервалах. -- Я думал, у вас маленькая, портативная, а она вон какаяогромная! -- Да... -- ответил Горелов, не отрываясь от книги, в которую,казалось, целиком погрузился. -- Она у меня давно. Я к ней очень привык. Машинка снова застрекотала. Но Павлик был вежливый мальчик. Емупоказалось, что Горелову скучно в молчании, и он деликатно сказал: -- И я в Америке привык к "ундервудам". И писал на них и даже разбирал,чистил. Только там они теперь все маленькие, компактные. А старых моделей япочти не встречал. У них, вероятно, много лишних деталей? -- М-гм,-- пробурчал, не отрываясь от книги, Горелов. -- Вот, например, тут ящичек какой-то под рычагами,-- любезно продолжалПавлик. -- Интересно, зачем он здесь? А? Горелов резко бросил книгу на стол, помолчал и процедил сквозь зубы: -- Там... запасные части. Ты, Павлик, лучше не отвлекайся от работы. Яспешу, и мне нужно самому поработать на машинке. Павлик смутился. -- Хорошо, хорошо, Федор Михайлович,-- заторопился он. -- Простите, мнеуже недолго, я быстро... Мягкий говорок машинки лился уже не переставая, прерываемый лишькоротким жужжанием и постукиванием на интервалах и переносах. Горелову несиделось на месте: он ежеминутно вскакивал и, сделав несколько шагов покаюте, опять садился на стул. Он то принимался за книгу, то вновь отбрасывалее от себя. Желваки непрерывно играли на его щеках.