Глава 2. Тишина не вечна
Утро в доме Кашиных начиналось рано. Ещё не было шести, а за окнами уже светало — бледный мартовский рассвет пробивался сквозь снежную пелену. Холодный воздух стоял над улицей, как стекло: чистый, режущий, неподвижный.
Внутри же дома — всё по расписанию.
Стася поднялась первой.
Тихо выбралась из тёплой постели, накинув халат. Пряди русых волос выбились из косы, щеки были чуть розовыми от утренней прохлады. Она прошла в ванную, умылась, вытерлась аккуратно, и уже через двадцать минут на кухне закипала каша, грелся чайник, резались овощи. В духовке — пирожки с мясом, с вечера приготовленные. Всё — как всегда. Всё — по правилам.
В семь Данила должен спуститься. Завтрак — в семь ноль-ноль. Не позже.
А вот утро у Эвелины выдалось совсем другим.
— Тсс... ласточка, ну что с тобой? — шептала Стася, держа дочку на руках. — Папа спит, нельзя шуметь...
Но Эвелина была в настроении капризничать.
Она хныкала, выгибалась, утыкалась в плечо, а потом — громко, на вздохе, разразилась резким плачем, будто протестуя против чего-то известного только ей. Обычно, когда папа дома, она вела себя иначе — тише, серьёзнее. Будто чувствовала его взгляд даже сквозь стены. Но в этот раз — словно забыла.
Стася быстро прижала её к груди, укачала, прижимая щёку к волосам дочери.
— Потерпи, ну прошу... скоро всё наладится... только бы он не проснулся...
Но уже через минуту на лестнице послышались шаги — глухие, тяжёлые. Стасе даже не нужно было смотреть. Она знала: Даня проснулся раньше. А это значило только одно — он услышал.
Он вошёл на кухню в чёрной рубашке, чуть расстёгнутой на груди. Волосы были влажные — только что из душа. Лицо — всё то же: холодное, напряжённое.
Он бросил взгляд на дочь.
Та мгновенно замолчала. Словно почувствовала вес этого взгляда. Стася почти не удивилась. Лишь крепче прижала девочку, будто защищая от чего-то невидимого.
— Снова истерила? — спросил Даня тихо.
— Немного... животик, наверное. Бывает...
Он не сказал ни слова. Прошёл к столу, сел. Осмотрел еду. Пирожки — горячие, чай — налит. Всё как положено. Всё — в норме.
— Садись, поешь, — сказал он после короткой паузы.
Стася кивнула. Положила Эвелину в переносную люльку у стены — там, где падал солнечный свет. Девочка лежала спокойно, сжимая кулачки, будто поняв, что её капризы сейчас — не к месту.
Стася села напротив мужа. Брала еду молча, ела быстро, не роняя ни крошки. Говорить первой — нельзя. Спрашивать — нельзя. Только если он сам.
— Сегодня я уеду после обеда, — сказал он, отрезая пирожок. — Костюм где?
— В спальне, на вешалке. Сапоги — вычищены, портфель собран. Как просил.
Он кивнул. Ел медленно, спокойно. На вид — уравновешен. Но Стася знала: он ещё держит в себе то, что гложет его изнутри.
— И Эвелину сегодня держи подальше от окон. Мало ли.
— Хорошо.
Завтрак прошёл в молчании. Эвелина дремала. Стася смотрела на мужа с лёгкой тревогой. Он был слишком спокойным. И это пугало больше всего.
***
Дом будто затаил дыхание. Всё было готово к отъезду: портфель закрыт, оружие в кобуре под пальто, костюм сидел на Даниле идеально. В прихожей пахло табаком, парфюмом и ещё чем-то тяжёлым, невидимым — как будто напряжение здесь жило постоянно, в стенах.
Стася стояла у двери, крепко прижимая Эвелину к себе. Девочка молчала, тёрлась щекой о маминое плечо и посматривала на отца — не с испугом, но с настороженным любопытством. Удивительно, как в таком маленьком человеке уже жил инстинкт: при нём надо быть тише.
— Дай сюда, — коротко бросил Даня, застёгивая пальто.
Стася послушно подала дочку в его руки. Он принял её неуклюже, по-мужски — уверенно, но без нежности. Просто, как будто это был груз, за который он всё равно отвечает. Посмотрел в её зелёные глазки — почти свои. На секунду взгляд смягчился.
— Слушайся мать. Не выделывайся, — сказал он низким голосом и поцеловал Эвелину в щёку.
Та зажмурилась, чуть подёрнула губами — но не пикнула. Он снова вернул её Стасе и расправил ворот пальто.
Стася стояла, опустив глаза.
— Ты не досолила пирожки, — резко сказал Даня, будто выстрелил.
Она вздрогнула, но не подала виду.
— Прости. Я проверяла... наверное, тесто подвело.
— Подвело не тесто, — процедил он. — Ты. Я просил — не меняй рецепт. Почему ты думаешь, что можешь «проверять»? Кто ты, чтобы проверять?
— Я больше так не сделаю, — быстро ответила она, сдерживая дрожь в голосе.
Он посмотрел на неё долго. Как будто пытался определить — боится ли она. Или привыкла.
— Не вздумай расслабляться пока меня не будет, — сказал он жёстко. — Дом — на тебе. За каждый косяк спрос будет. Я вернусь — и если что-то не по мне, ты знаешь, как будет.
— Да, Даня.
— И с Эвелиной будь аккуратна. Я не хочу потом слушать про температуру, про сыпь, про ор. Поняла?
— Поняла.
Он кивнул. Подошёл, поцеловал её в висок. Не нежно — твёрдо. Как ставят печать на бумаге.
— Я вернусь через три дня. Не звони без нужды. Но если что — сразу.
— Хорошо.
Он ещё раз окинул взглядом жену с ребёнком, потом отвернулся, вышел в холодный воздух. За ним — тяжёлый звук закрывающейся двери и щелчок замка.
Стася осталась в прихожей, стоя с Эвелиной на руках.
В доме снова стало тихо. Тихо — но не спокойно.
Маленькая девочка вздохнула, потянулась и прижалась к матери.
Стася прижала щёку к её волосам.
— Всё хорошо, милая, — прошептала она. — Папа уехал...
И в голосе её была не радость. Не страх. А просто усталость.
***
Дом был вычищен до блеска. Стася провела целый день в бесконечной суете — то пыль, то бельё, то кастрюли, то подоконники. Она не позволяла себе ни минуты покоя, будто только движением можно было заглушить тот холод, что поселился внутри с самого утра, когда Даня ушёл. Три дня без него — по меркам других жён, может, и немного, но для неё каждая минута без его присутствия — как хождение по тонкому льду.
Эвелина вела себя тихо. Не без капризов, но в целом — послушная. Может, чувствовала, что теперь маме нужно помочь. Может, просто устала от дневного света и шума.
К двадцати часам Стася наконец позволила себе немного расслабиться. Она аккуратно уложила малышку в колыбель рядом с диваном, проверила окна, шторы, двери — всё, как учили. Всё, как всегда.
На кухне кипел чайник, но она даже не дёрнулась — чай подождёт, а вот минуту тишины хотелось ухватить, как редкий подарок.
Она уже почти задремала, когда раздался звонок в дверь.
Глухой, ровный, уверенный. Один.
20:07.
Стася сразу села. Сердце застучало чаще. Звонок в такое время — невозможен. Абсолютно. Ни один знакомый, ни один человек Данилы не пришёл бы без предупреждения, да ещё вечером. Правила были чёткие. Нарушать их — опасно. Значит, тот, кто стоит за дверью... или идиот, или враг.
Она осторожно встала, босыми ногами ступая по полу, как по льду. Эвелина слегка пошевелилась, но не проснулась. Стася прошла в прихожую. Ни звука. Ни слова. Только собственное дыхание, вырвавшееся из-под контроля.
Подошла к двери. Прильнула к глазку.
И увидела его.
Мужчина. Высокий. В чёрном плаще. Лицо скрыто — или капюшоном, или тенью. Он просто стоял.
Не двигался.
Ждал.
Стася отпрянула. Мгновенно. Дрожь прошла по позвоночнику.
Она пятится назад, не дышит. Каждая секунда кажется вечностью.
В голове — одна мысль: не дыши. не двигайся. не дыши.
Он не звонит снова. Не уходит. Не зовёт. Он просто стоит.
Слава Богу — шторы в доме были уже задернуты. Свет — только в кухне. Да и то — слабый. С улицы не заметно. Никто не должен знать, что внутри — кто-то есть.
Она села на корточки рядом с детской люлькой и прижала ладони к лицу. Чуть не плача. Но держалась. Ради дочки.
20 минут.
Он стоял у двери ровно двадцать минут.
Потом... тишина.
И звук шагов. Уходящих.
Стася подошла к двери через несколько минут, очень медленно.
Под порогом — клочок бумаги.
Белый, немного замятый.
Не тронула. Не сейчас. Слишком опасно.
Она сразу же забрала Эвелину на руки. Девочка тёрлась щекой о мамино плечо, бормотала что-то детское и сонное. И тогда Стася направилась к телефону.
Старый, советский, надёжный. Поворотный циферблат. На стене висел список номеров — аккуратно выписанные на листке.
Один из них — без имени. Только цифры. Тот самый.
Набирать пришлось медленно, точно.
0... 2... 9... 4... 6... 1... 3...
— Да.
Голос Данилы. Холодный, напряжённый. Его невозможно спутать. Даже сквозь провода и сотни километров — он будто смотрит прямо в глаза.
— Даня... у нас был кто-то... Мужчина. Чёрный плащ. Лицо — не видно. Он просто стоял... не звонил больше. Не говорил. Только стоял. Двадцать минут. Потом ушёл. И... под дверью оставил бумагу. Я не трогала.
Молчание.
Гудение трубки.
Потом:
— Не трогай записку. Не подходи к двери. Забери Эвелину и закройтесь в спальне. Свет не включай.
Я перезвоню через час. Никому не открывай.
Если кто-то ещё появится — не думай, действуй. Поняла?
— Поняла...
— Всё будет под контролем. Только держи себя в руках, Стася. Сейчас — нельзя слабеть.
Связь оборвалась.
Стася стояла с трубкой в руке, прижимая дочь к груди.
Тишина в доме была уже не тишиной, а напряжением.
Воздух будто загустел.
И всё, что можно было сделать — это уйти в спальню. Закрыться. Укрыть дочку одеялом.
И ждать.
Снаружи снова завывал ветер.
Сугробы укрывали землю.
И где-то в темноте кто-то уже знал, что Дани нет дома.