Пролог
Мы все рождаемся сумасшедшими. Кое-кто им остается...»
(Эстрагон – герой пьесы «В ожидании Годо» Сэмюэла Беккета)
Пролог
Ад на земле развернулся для Кирилла десять лет назад. Добрый двенадцатилетний блондин с карамельными глазами смутно помнил, как попал в этот дом беспризорников, но каждую ночь будто по наваждению отчётливо слышал сквозь шум дождя голос незнакомой женщины.
— Твои родители погибли, малыш. Тебе придётся поехать с нами.
Эти слова он не мог выбросить из головы, забыть или даже перефразировать почти шесть месяцев. Полгода не такой уж большой срок, если твоя жизнь размеренно течёт, как чистый, непокорный ручей. Но как только в прозрачную воду попадает ботинок жестокой судьбы – вода расплёскивается во все стороны, а затем бежит так медленно, что течение почти незаметно.
Иногда Кирилл даже переставал верить, что его существование продолжается. Просыпаясь по утрам, долго рассматривал тесную комнату, пока все три соседа крепко спали. Разглядывал старые деревянные полки с книгами и провисшие кровати, вдыхал запах подгоревшей каши, что доносился из столовой.
От постоянных всхлипов по ночам, после которых раздражённые парни глазели на него в коридорах, его разум останавливал себя на мысли, что он сходит с ума. Ему хотелось верить, что он всего лишь гость в собственном страшном сне и скоро обязательно откроет глаза в своей родной комнате, куда доносится из кухни мамин голос.
Заключённый в своём пустынном мире, мальчик стал чаще забывать про еду. Организм отлично подстроился под сломанный мозг, где водились тёмные, иногда даже страшные мысли закончить жалкую попытку соревноваться со своей жизнью.
Никто не знал об этих мыслях, ведь некому было доверить то, что таится в глубине заброшенного мира. И даже строгая и, на первый взгляд, участливая директриса никогда не спрашивала о таких незначительных деталях, как детские переживания. Несмотря на достойный уход и воспитание, ради которых Анна Петровна ранним утром поднимала Кирилла с постели, ей, как и другим воспитателям, было наплевать на капризы. Ведь он не единственный. В этом столетнем интернате слишком много душ, за которыми никто никогда не придёт.
— Учти, я проверю, паршивец такой! — пригрозила Анна Петровна, стукнув полной тарелкой макарон о покрытый белой краской стол. – Ещё раз услышу, что ты не ешь ничего, и пеняй на себя! Следующую ночь проведёшь на крыльце. Может, тогда начнёшь ценить еду, что для тебя готовят.
За её спиной в проёме для раздачи еды сновали угрюмые поварихи, помешивая что-то в огромных чанах и звеня посудой.
Мальчик взял вилку и нож дрожащими руками и поднял светло-карие глаза на лицо темноволосой женщины. Он был спокоен, словно Винни-Пух, только что слопавший банку варенья.
Парнишка благополучно выдержал тяжёлый взгляд директрисы и начал ковырять макароны с сыром, пока воспитательница не издала тяжёлый вздох и не отправилась по своим делам.
Из шума столовой можно было вытянуть много информации, если бы Кириллу было до неё дело. Ему хотелось раствориться в воздухе и исчезнуть в вентиляции вместе с паром, клубившимся над кастрюлями. Или стечь в канаву следом за дождливыми ручейками, бегущими по водосточной трубе. А ещё лучше стать ничем. Просто отключиться и не чувствовать больше ничего, потому что ощущать лишь тоску становилось невыносимо.
— Опять злишь нашу грымзу? — спросил Макс Савин, рассиживаясь задницей на соседнем столе и водрузив потёртый ботинок на край свободного стула. Его приятели привычно обступили его с каждой стороны. Бунтарь из 9-Б был вроде местного главаря, которого боялись почти все. Но в силу своего состояния Кирилл безразлично смотрел на кучку наглых подростков. – Ты, похоже, бесстрашный.
Кирилл продолжал молча ковырять еду, не обращая внимания на их ухмылки.
— Ты бы поел, а то скоро просвечиваться будешь, как тетрадный лист. — посоветовал Макс, наваливаясь на стол Кирилла и нависая над ним, как тяжёлая туча. Его друзья ещё больше разжигались, начиная громко хихикать. — Думаешь, ты здесь лучше всех? — он обвёл взглядом детей, сидящих за столами. — Они стараются выжить, как могут. Так что и тебе стоит приложить усилия.
Рука Кирилла, сжимающая вилку, внезапно замерла. Будь он нормальным человеком, он бы бесспорно отреагировал на такое заявление, но шевелиться или говорить хотелось даже меньше, чем есть, так что он просто уставился на свои руки и торчащие из них, как из каменной статуи, столовые приборы.
— Почему молчишь? — Макс оттолкнулся от наполированной поверхности и выпрямился, удивляясь железобетонному безразличию. Ещё никто рядом с ним не вёл себя таким наглым образом. Все либо тряслись от страха, либо нападали, но никогда не игнорировали – это раздражало.
— Эй, ты оглох? — запротестовал один из приятелей Макса, ударив ногой по стулу, на котором сидел мальчик. Когда это не вызвало на его лице ни единой эмоции, друг посмотрел на Максима, раздражённо сведя брови. – Вот говнюк!
Дима двинулся к парнишке, но Макс остановил его, приложив ладонь к груди.
— Да что с тобой?
Макс нахмурился, стараясь всмотреться в бледное худое лицо. Ровные, некогда нежные черты были затенены мрачной маской. Приятный на вид белокурый мальчишка, казалось, был наполнен всеобщей болью этого места. Максу внезапно захотелось вытрясти всю дурость из его светлой головы, чтобы понял – все здесь переживают подобные чувства, но жизнь продолжает идти вперёд.
Когда Кирилл поднял глаза и посмотрел так, будто окружающий мир только что сгорел дотла, желание действий рассеялось. В помутневших янтарных точках отражалась вселенская пустота. Ребёнок, который даже после мучительной потери обязан откопать в себе запасные силы – потух, словно фитиль в опустевшей керосиновой лампе.
Ещё ничего прежде так не настораживало Макса.
— Да что ты пристал к этому хлюпику! — воскликнул Дима, разорвав зрительный контакт Макса с опустевшими глазами, затем подошёл к мальчишке, что сжимал дрожащую вилку, и попытался выудить из него хоть слово. – Ты язык проглотил? Тебе задали вопрос!
— Да он, наверное, псих! — подхватил Рома, который до этого момента тихо наблюдал за происходящим. Он ударил ботинком по железной ножке. — Отвечай, идиот!
— Заткнись. — сказал Макс, ощущая дух беспредела. Он знал, как иногда тянет душу к ситуациям, в которых страдает очередной слабак. Просто так, ради развлечения. Рома уже вместе с Димой направлялись к мальчику кривой и возмущённой походкой. Он разглядел злобные ухмылки на их лицах.
— Хватит! — Одного голоса хватило Максу, чтобы пригвоздить ноги приятелей к полу. Всегда хватало. — Нам пора.
— Почему? — Рома снова обернулся к Кириллу с презрительной усмешкой на губах. – Мы просто хотели поднять парню настроение.
— Я сказал не трогать его! — отрезал Макс, заглушив голоса детей, сидящих рядом, которые моментально замерли и даже сжали шеи.
Парни замолчали. В их взглядах читалось разочарование, означающее конец веселью, но ослушаться не могли. Слишком хорошо знали Макса. У него не было друзей, только те, кто хотел быть здесь вожаком. Никого он никогда не жалел. Все понимали – у Макса на всё есть причина, и не дай бог кому-то помешать его планам. Все смельчаки, что пытались это сделать, получали сполна.
Кирилл слышал их голоса будто сквозь толстое стекло. Восприятие захватили отстранённые мысли, что врывались в голову отголосками ночных кошмаров. Перед глазами снова восстала из воздуха серая масса, образующая человеческий силуэт. Как и прошлой ночью, она тянула к нему размазанную в пространстве руку. Сущность без лица, имени и эмоций умела лишь умоляюще зазывать мальчика за собой. Он не мог увидеть это в ней, а только необъяснимо ощущал, что без него она умрёт в страшных муках. Он был нужен ей, как ему нужен был кислород, чтобы дышать. Манящая тень страдала так же, как и он, разрывалась, сотрясалась. На мгновение ему даже послышался далёкий вопль, когда она заметалась над натёртым плиточным полом. Он слышал её голос лишь ментально, и всё, что она говорила, это то, что есть лишь один выход. Грудь сковала такая сильная боль, что казалось, сейчас что-то вырвется на свободу, разодрав его на части.
Парни медленно двинулись к выходу. Макс тоскливо взглянул на мальчика и, чуть наклонившись, сжал хрупкое плечо. Парню осталось только глубоко вздохнуть и сделать единственное, что сейчас нужно бедняге – оставить его в покое. А ему ничего не было нужно. Чёрная полоса сгустилась над ним. Он сильно ссутулил плечи, ощущая на себе всю тяжесть мира. Желая заглушить нестерпимую боль, Кирилл медленно опустил под стол столовый нож. Дрогнула рука, и острый металл врезался в хрупкую белую плоть. Боль ощущалась лишь вдалеке, с каким-то сверхъестественным опозданием. Брызнули алые капли, словно искры, выскакивающие из костра. Ручейки полились по рукам, по тёмной ткани джинсов, по белым кедам, вливаясь в проёмы между плиткой и образуя на полу растущую лужу.
Последняя доза адреналина ударила в голову, и парень резко отшатнулся назад, мгновенно оледенев от собственного решения. Физические рефлексы забили тревогу. Он начал прерывисто дышать и трястись от продирающего холода.
Громкий, пронзительный девичий крик остановил Макса посреди коридора. Столовую заполнили испуганные вздохи и встревоженный гул голосов. Он влетел обратно как раз в тот момент, когда мальчик свалился на пол вместе с железным стулом, наполнив грохотом всё помещение. Крики и плач раздражали в нём каждый нерв. Парень опомнился, когда физрук прокричал что-то невнятное из другого конца комнаты. Забежал в кухню, чуть было не вырвав стальную ручку, прикрученную к двери, и сгрёб в охапку стопку полотенец, пока поварихи, разинув рты, выглядывали из-за раздачи. Подавляя брезгливость, Макс плюхнулся коленями в кровавую лужу и хорошенько замотал изрезанные руки, болтающиеся на хрупком бледном теле.
Анна Петровна с диким воплем бежала прямо к ним, спотыкаясь о собственные каблуки, когда Макса сокрушила знакомая картина, возвращая ему с трудом потушенную детскую боль.