Выбрать волю

Дерек не был обидчив, и тем паче, упаси Боже, он не был злопамятен.

И, конечно же, он не строил никаких иллюзий об умении владыки Ньона «дружить».

Но всё-таки он никогда не воспринимал отношения с Грэхардом как «раб-господин» или даже как «слуга-хозяин». Их слишком многое связывало, и, конечно, имел место долг благодарности, а Дерек всегда очень щепетильно относился к долгам такого рода. Он искренне полагал себя обязанным Грэхарду, и всячески «отдаривался» своей благодарностью, коя заключалась в верном служении. Ни один сподвижник, ни один слуга и уж тем паче ни один раб не отдавался бы своему делу с таким самозабвением и с такой самоотдачей.

Дерек не ждал взамен ответной благодарности — где Грэхард — и где умение быть благодарным! — но всё же рассчитывал на некоторое уважение.

Ему казалось, что между ним и владыкой существует негласный «договор» и что в тех ситуациях, когда Дерек переходит какую-то черту, Грэхард изволит открыть рот и заявить об этом.

Медленным шагом ковыляя в порт — именно туда следовало доставить свиток с приказом — Дерек раз за разом перебирал в голове причины, по которым ему казалось, что его чувства имели для Грэхарда какое-то значение.

В общем и целом, владыка был действительно хорош как хозяин: состоя у него на службе, нуждаться ни в чём не приходилось. Все его слуги были всегда накормлены, хорошо одеты и с комфортом устроены при месте прибывания самого правителя, будь то Цитадель, походный шатёр или временная резиденция.

Дерек не был требователен, и ему казалось, что всего этого достаточно, чтобы почитать себя везунчиком; а ведь он, получается, даже среди таких счастливчиков выделялся своей удачей, получив при персоне владыки особо приближённый статус. Конечно, это было связано в первую очередь с его собственной готовностью браться за любые дела и выполнять их максимально хорошо — ему с самого начала хотелось выслужиться и доказать новому господину, что тот приобрёл весьма ценного слугу. Грэхард, надо отдать ему должное, успехи такого рода охотно подмечал, давал ординарцу всё более сложные поручения и всё больше приближал его к себе.

Когда эти отношения переросли в то, что Дерек называл дружбой? Сложно было сказать.

Возможно, когда в Ниии они спасались от засады, устроенной вторым принцем Ньона, и Грэхард, покидая опасное место, вытащил за собой и Дерека, буквально втащив того за шкирбан на своего коня? А может позже, в Даркии, когда он сделал трёхдневный крюк, чтобы Дерек мог навестить могилы своих родителей?

Одной из основных черт натуры Дерека была острая потребность быть кому-то преданным. Он отдал своё верное служение Грэхарду, и все эти годы был вполне доволен своим сюзереном.

Он привык воспринимать скверный характер владыки как необходимое зло, с которым приходится мириться. Он не искал теплоты или эмоционального сочувствия — ясное же дело, что Грэхард не тот человек, который способен на подобное. И Дерек, конечно, даже и не претендовал на равноправные отношения, и всегда глядел на своего господина снизу вверх преданным взглядом.

Отдавая приказ начальнику порта — там было требование усилить противопиратскую эскадру и выслать на помощь адмиралу Грайвэку корабли — Дерек с недовольством заметил, что и сам начальник, и его слуги, и стража — так же, как слуги и стража Цитадели, — старательно отводят от него глаза, пытаясь не замечать кровоподтёка на его лице. Дерек не смотрел на себя в зеркало, но по боли, сжимавшей всю левую половину лица, догадывался, что видят окружающие.

В душе зародился острый, мучительный стыд — большей частью не за себя, а за Грэхарда, потому что, естественно, едва ли кого можно было обмануть по поводу происхождения увечья. Не то чтобы в Ньоне мог найтись кретин, осмелившийся поднять руку на приближённое лицо повелителя.

Буквально сбежав от начальника порта и даже не оставшись на традиционно предложенный чай, Дерек устроился на побережье на сваях, в стороне от верфи. Плеск волн, звон ветра о такелаж, стук молотков и скрип снастей сливались в морскую симфонию типичного порта и успокаивали.

Нужно было, конечно, возвращаться в Цитадель — там ждали повседневные дела и заботы. Но возвращаться категорически не хотелось — снова натыкаться на знакомые лица, которые, краснея, отводят глаза и старательно не замечают... нет. Обхватив колени руками, Дерек устроился удобнее и вернулся к своим размышлениям.

Обидно не было — обижаться он не умел. Было больно.

Так больно, как, наверно, не было никогда в жизни.

Грэхард сегодня очень чётко обозначил свою позицию: ему нужен Дерек, который, несмотря на все отпущенные ему вольности, беспрекословно подчиняется приказам своего господина.

Раньше в этом не было проблемы; Дерек вполне осознавал своё положение и не видел ничего странного или страшного в том, что ему нужно подчиняться.

Но система его приоритетов с некоторых пор изменилась: верхнюю строчку в ней заняла потребность защищать Эсну.

У Дерека было большое сердце, созданное для того, чтобы любить. Вот только любить ему особо не приходилось — в юности не успел, а потом, при Грэхарде, случая не было. Не то чтобы в окружении принца, а после и повелителя, водились девы, в коих мог влюбиться его ординарец. И самого Грэхарда, и его приближённых окружал чисто мужской круг; а когда Грэхард посещал дам определённого свойства, Дерека с собой, естественно, не брал.

Эсна оказалась первой за пятнадцать лет женщиной, с которой Дерек виделся каждый день, с которой говорил по душам, которая относилась к нему с теплом и искала его поддержки. Немудрено, что вся нереализованная, пятнадцать лет подавляемая потребность любить обрушилась на беднягу всей своей мощью. Он думал сперва, что сможет переждать, перемучиться, задавить, задушить, избавиться — но чувство его лишь разгоралось сильнее. И Дерек с отчаянием понимал, что не только удержать — скрыть-то толком свои переживания не способен.

Лицемерие и притворство никогда не были его сильными сторонами; обычно эмоции его легко считывались окружающими, и не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, о чём он думает.

С тоской Дерек пощупал повреждённую часть лица, досадливо поморщился от боли и прижмурился на солнце, отражавшееся от волн. Нда, одним ударом тут точно не ограничится. Как пить дать — казнит.

Возможность поговорить с Грэхардом по душам Дерек даже не рассматривал. Владыка становился безумен в своей ревности, и судьба первого мужа Эсны тут только подтверждение. Какое казнит, сам и придушит!

Умирать не хотелось. Дерек был жизнелюбив.

Напроситься в какое-то поручение, чтобы уехать? Не отпустит ведь. Значит, нужно придумать что-то такое несомненно важное, чтобы отпустил?

Этот выход казался самым разумным, и Дерек старательно обдумывал, куда бы податься, как мысли его прервали.

— О, какие люди! — раздался знакомый приветливый голос.

Обернувшись, Дерек увидел Милдара. Радостная улыбка быстро сошла с уст последнего, и обычно рассеянный его взгляд сконцентрировался на лице Дерека.

— Это кто тебя так?.. — вырвался хмурый вопрос, и Дерек, спеша, перебил:

— С чердака навернулся.

— С чердака? — приподнял брови Милдар, ощупывая лицо собеседника пристальным взглядом.

— С чердака. Навернулся. — С нажимом стоял на своей версии Дерек.

Он ни на секунду не полагал, что ему удался этот обман; но обсуждать поступки Грэхарда ему совершенно не хотелось.

Милдар уловил его настроения, привычно покивал сам себе, расфокусировал взгляд и отстранёно поведал:

— А я с Дранкаром прощался. Отбывает на рассвете.

Дерек машинально обернулся, ища глазами анжельский неф.

— Душно у вас в Ньоне, — неожиданно заметил Милдар, безучастно разглядывая волны. — Даже у воды — дышать нечем.

Дерек машинально сделал несколько глубоких вдохов, потом бросил на собеседника подозрительный взгляд и отрывисто возразил:

— Я привык.

— Человек ко всему привыкает, — по-анжельски отозвался Милдар, цитируя кого-то из поэтов своей родины. — И вскоре привычка заменяет ему лицо.

— Пожирает сердце и становится его взглядом, — со вздохом подхватил цитату Дерек.

Анжельские поэты любили образные выражения.

...Милдар давно уже ушёл, а Дерек всё смотрел и смотрел на солнечные зайчики, отражавшиеся на поверхности моря, и чувствовал себя безмерно, невыносимо уставшим, как будто вмиг состарившимся на полсотни лет.

— Нет, не отпустит... — тоскливо пробормотал он, думая о том, как продержаться хотя бы до очередного военного похода.

Подняв руку, снова потрогал ноющий синяк. Было больно.

Очень больно, и совсем даже не в области лица.

Интермедия

В этот раз княгиня выбралась в храм одна. Она очень переживала о невестке и хотела помолиться за неё сугубо. Состояние Эсны внушало тревогу, и княгиня полностью погрузилась в мысли о том, как ей помочь. Перебирая в голове те или иные планы, она, в конце концов, остановилась на мысли, что нужно бы возобновить работы по просветительскому проекту. Возможно, уйдя с головой в интересное для неё дело, Эсна забудет о своём горе и снова вернётся к нормальной жизни.

Придя к этому выводу, княгиня покивала сама себе и... с удивлением обнаружила, что всё ещё едет — хотя до храма было рукой подать.

Ей всегда было свойственно прекрасное чувство времени, и сейчас её внутренний хронометр буквально кричал о том, что до храма они должны были добраться ещё минут десять назад.

В тревоге княгиня выглянула в окно — и не узнала мест, по которым едет.

— Эй! — воскликнула она, пытаясь привлечь внимание кучера.

Карета, в самом деле, остановилась. Но прежде, чем княгиня успела подобрать юбки и выбраться наружу, внутрь забрался генерал Дрангол, снял шляпу, кивнул приветственно, постучал кучеру — и карета снова двинулась в путь.

Княгиня нахмурилась.

— Что всё это значит, генерал? — холодным тоном потребовала она объяснений.

Тот, однако, ни капли не проникся. Напротив, лицо его буквально сияло, и, весьма радостно улыбнувшись, он проинформировал:

— Похищение, небесная.

Княгиня замерла. Её прищур был почти незаметен: она не хмурила лица, не опускала бровей, и лишь чуть спустившееся верхнее веко и напряжённые уголки глаз выдавили её эмоции.

Генерал в ответ улыбался самым парадным и довольным образом.

— Я, кажется, не давала позволения меня похищать, — слегка дрожащим от гнева голосом заметила княгиня.

Генерал блаженно прижмурился, чуть наклонился к ней и заговорщицким шёпотом отметил:

— В этом и смысл похищения, Эйни. На него не просят разрешения.

Губы её чуть не дрогнули в ответной улыбке, но она успела взять себя в руки, сложить руки на груди и потребовать голосом самым ледяным:

— Разворачивайтесь и везите меня обратно. Я никуда не еду.

Демонстративно откинувшись на спинку сидения, генерал беззаботно засвистел какую-то модную мелодию.

— Прекрасно, — сухо отметила его манёвр княгиня. — В таком случае, мне остаётся только тряхнуть стариной.

И, резко рванув, она схватилась за дверцу и умелым ударом колена раскрыла её наружу.

Побледневший генерал, попытавшись перехватить её и не преуспев, громко велел кучеру остановиться: с боевой княгини явно сдалось бы выпрыгнуть на полном ходу.

Она повернулась к нему и строго поинтересовалась:

— Так вы изволите вернуть меня в Цитадель — или прикажете добираться пешком?

Вокруг простирались поля предместий.

Генерал тяжело вздохнул.

— Эйни... — проникновенно начал он.

Она выразительно приподняла бровь.

Взъерошив себе волосы, он с досадой выругался в сторону:

— Демоны тебя подери! Ну что за женщина!

Поникнув, он уронил лицо в ладони. План его рушился на глазах. А ведь всё так хорошо устраивалось! Ему со старыми друзьями удалось и разработать план, и придумать, как замести следы, и найти место, где они смогут переждать и слегка обустроиться, прежде чем двигаться дальше...

— Ней... — она мягко коснулась его затянутого в мундир локтя. — Мой статус не позволяет мне...

— Плевать на твой статус! — повернул он к ней лицо со страстно горящими глазами. — Я люблю тебя, пойми!

Она дрогнула. В глазах её отразилась растерянность. Нижняя губа задрожала, и ей потребовались все силы, чтобы сказать твёрдо:

— Нельзя, Ней. Я вдова владыки...

Она осеклась, встретившись с ним взглядом: об этот взгляд разбивались в пыль любые её аргументы.

— Ох, Матерь... — дрожащей рукой она приложилась к собственному лбу, чувствуя, как мысли в её голове кипят и кружатся в безумном водовороте, подхваченные чувством.

— Эйни...

Он взял её за вторую руку; потом привлёк к себе. Она не сопротивлялась, и сама прижалась к нему всем телом, и вдруг заплакала — тонко, отчаянно.

Он убрал пряди с её лица; наклонился и поцеловал её.

Ей ужасно, ужасно этого хотелось.

И всё же поцелуй был недолог; она отстранилась, а он не удерживал.

Она смотрела на распахнутую дверцу кареты, а он смотрел в потолок.

— Я поговорю с Грэхардом, — наконец, сказала она тихо.

Он на ощупь нашёл её ладонь и сжал её своей рукой.

— Разворачивай в Цитадель! — громко велел он кучеру.

Они молчали всю дорогу, и лишь у самых ворот он повернулся к ней, пронзил её серьёзным и сильным взглядом, и с убеждённостью сказал:

— Поговори с Грэхардом, раз для тебя это важно. Но если он не позволит — а ты сама знаешь, что он не позволит, — то я всё-таки украду тебя, даже если для этого мне придётся взять штурмом Цитадель.

— Это никому не по силам, — с тонкой улыбкой легко возразила она.

Он хмыкнул.

— Кьеринам однажды удалось, а они, как ты знаешь, мне не откажут.

Княгиня рассмеялась; должно быть, вообразила себе картину, в которой Эсна помогает её красть.

— Смейся-смейся, моя госпожа, — развеселился и генерал. — Но так и знай, я больше ждать не стану. Что я тебе, подросток, чтобы ты так дурачила меня?

Она опустила взгляд; улыбнулась своим мыслям. Легонько хмыкнула, посмотрела на него из-под ресниц и мягко пообещала:

— Если он не разрешит — я сама к тебе сбегу.

Лицо его расплылось в светлой улыбке.