Выбрать волю

Эсна не пришла в себя ни на другой день, ни через неделю.

Она не выходила из своих покоев и отказывалась говорить о своём горе. Иногда плакала, но чаще лежала, глядя бездумными глазами в потолок, и вспоминая, вспоминая, вспоминая.

Чем больше она думала об этом — тем больше тревожных фактов всплывало в её памяти.

Она вспоминала о том, как раньше гордилась, что стала хозяйкой в доме отца. Именно она хлопотала обо всех домашних делах, ей подчинялись слуги, она следила за домом, организовывала всё для приёмов. Отец всегда радовался её успехам; глаза его привычно щурились в улыбке, и Эсне казалось, что за спиной у неё вырастают крылья.

Она вспоминала о том, что отец любил беседовать с нею по вечерам; они обсуждали книги и идеи, он говорил с нею как с равной, и не раз отмечал, что отдыхает душою в её гостиной. Она всегда так радовалась этому и из кожи вон лезла, чтобы угодить ему.

Она вспоминала о том, как он тревожился о ней. Он часто переезжал к Веймарам, чтобы убедиться, что у неё всё в порядке, и всегда говорил, что скучал по ней. И теперь он тоже пользуется каждым случаем увидеть её, и проницательным взглядом отмечает любую проблему. Ей было приятно это, она видела его заботу в каждом слове.

Она вспоминала, и чем больше — тем сильнее убеждалась, что отец её к ней привязан весьма сильно. Как и она к нему.

Она не знала, что с этим делать, и не представляла, как теперь быть.

Грэхард и княгиня пытались вытащить её из этого состояния, но она лишь беспомощно смотрела на них и плакала.

Грэхард бушевал, гневался и предлагал привести сюда «этого Кьерина», чтобы он «всеми богами поклялся, что не виновен». Он единственный ещё проявлял странную веру в старого врага — а может, ему было всё равно, и он считал, что князю стоит убедительно солгать, что будет всем только к благу.

Княгиня шикала на него, выгоняла из покоев, чтобы не пугал, и пыталась разговорить Эсну и убедить её поделиться своим горем.

Спустя неделю ей это, наконец, удалось.

Плача в её объятьях, Эсна беспомощно спросила:

— Но зачем же убивать?..

Это было ей горше и страшнее всего. Она простила бы отцу всё; она и сама посчитала бы за счастье никогда не выходить замуж и оставаться в отцовском доме; но зачем же было находить для этого такой злой и извращённый путь! Зачем он вообще выдал её замуж? Почему не нашёл другого способа спрятать улики сейчас?

— Милая моя, — гладила её по волосам княгиня, — мужчины часто предпочитают решать проблемы радикально. Они видят лёгкий способ и не думают о чужой жизни — что им до неё?

— Он всегда был так добр ко мне!.. — захлёбываясь плачем, возразила Эсна.

— Добр? — удивлённо переспросила княгиня. — Но, Эсни, твой отец очень суровый человек.

— С чего вы взяли? — она так обиделась, что даже перестала плакать.

Отстранившись, она принялась тыльной стороной ладони вытирать слёзы.

Лицо её было красным; черты его заострились — она плохо ела в последние дни — а роскошные волны волос сбились в неряшливые колтуны. Отдельные пряди висели сальными сосульками, но, кажется, ей было совсем не до них.

— Но это же очевидно, дорогая, — ласковым тоном продолжила гнуть свою линию княгиня. — Ты бы видела себя в первые дни здесь! Совершенно зашуганная, пугливая пташка, которая всю жизнь провела в клетке.

— Это неправда, — буркнула Эсна, выгораживая отца. Непослушными дрожащими и очень тонкими пальцами она пыталась распутать один из своих колтунов.

— Бедное дитя! — вздохнула княгиня. — Ты так любишь своего отца, что в упор не замечаешь того, что он с тобой сделал.

— Он ничего со мной не сделал! — возмущённо вскочила Эсна.

Пусть в её голове образ отца и упал с немыслимой высоты пьедестала, чернить его она никому не позволит!

— Он сделал из тебя удобную ему дочь, — невозмутимо встала княгиня, не впечатлившись её вспышкой. — Выпестовал в тебе послушание и угодливость, задавил жизнь и бунтарский характер. Очнись, Эсна. Ты только недавно вновь научилась дышать.

Она прижала дрожащие ладони к вискам и зажмурилась.

— Уйдите! — потребовала она срывающимся ломким голосом. — Уйдите, я не желаю вас слышать!

Глаза она открыла только после того, как хлопнула дверь, знаменуя уход княгини.

С тяжёлым вздохом Эсна села прямо на пол и обхватила себя руками. Судорожно раскачиваясь, она повторяла себе под нос:

— Неправда. Неправда.

Но что-то внутри неё говорило: правда, и ещё какая.

...они так и приходили к ней, все. Княгиня, Анхелла, звёздная бабушка, остальные дамы. Несколько раз заглядывал Дерек, виновато топтался у дверей и уходил. Каждый вечер приходил Грэхард, впервые в жизни чувствующий себя настолько беспомощным.

На третью неделю он стал приводить врачей, священников, жриц, знахарок — каждый день новых. Первый врач предложил пустить больной кровь, на что владыка чуть не задушил его в ярости: Эсна была такой бледной и худенькой, что пустить ей кровь казалось равносильно — убить. Другой врач предлагал солнечные ванны и свежий морской воздух; но уговорить Эсну выйти из её покоев не смог никто, а тащить её силой, когда она в таком состоянии, владыка поостерёгся.

Священник с умным видом заверил, что на госпоже порча. Для её снятия он притащил кучу благовоний и разжёг их во всех углах; бедная Эсна тут же закашлялась, а Грэхард так бушевал, что вырвал незадачливому служителю полбороды и вытолкал взашей вместе с благовониями.

Жрица Богини никакой порчи не нашла, но сказала, что больную нужно поддержать молитвой. Собрав целый конклав сестёр по служению, она организовала хоровое пение прямо в покоях Эсны. Здесь уж та удивила всех новой эмоцией: забила поющих бедолажек подушками. Грэхард понятливо вытолкал тех, до кого не дошло сразу.

Знахарка оказалась самой толковой из всех. Оставила рецепт укрепляющего отвара из трав и свалила поскорей. Отвар, правда, не помог. Но, во всяком случае, никто не бушевал.

Ситуация в Цитадели стала крайне нервной. Владыка срывался по любому пустяку, и никто не смел лишний раз показаться ему на глаза. Даже Дерек предпочитал держаться от него подальше, выискивая себе задания в самых отдалённых уголках крепости.

В один из дней он решительно разбирал хлам на чердаке Южной башни второго контура. Хлам этот копился там десятилетиями и вряд ли представлял хоть какой-то интерес. Разодранные ремешки, погнутые мечи, стрелы без наконечника, разбитые кружки и тарелки, сгнившие покрывала и многое другое могло продолжать лежать здесь тем же самым образом. На самом деле, Дерек даже не выкидывал ничего, так, сортировал немного.

— Господи, опять ты! — разозлился он, в четвёртый раз натыкаясь на одну и ту же кожаную накладку — впрочем, это ему казалось, что это одна и та же, на деле это была четвёртая такая, — и раздражённо отбрасывая её через плечо куда-то к выходу.

— Неожиданно, — раздался за его спиной хмурый голос Грэхарда, которому этой накладкой прилетело.

— Твоё ты повелительство! — со скрипом разогнулся Дерек, пронзая правителя далеко не дружелюбным взглядом. — Ты-то чего сюда залез?

Рыкнув что-то невразумительное, Грэхард поискал глазами какое-нибудь сидение и пошёл было к нему, но Дерек предостерёг:

— Там ножки нет, свалишься.

Вздохнув, Грэхард сложил руки на груди и остался стоять, с тоской разглядывая какой-то пыльный и поеденный мышами гобелен, наполовину прибитый к стене, наполовину спадающий складками на пол.

Дерек отряхнул руки.

Подумал, нагнулся и отряхнул колени.

Со стоном выпрямился и выразительно вздохнул.

— Она почти ничего не ест, — с глубокой тоской в голосе возвестил владыка, который в последнее время уделял отчётам о меню жены больше внимания, чем отчётам казначейства.

В бессилии опустив руки, Дерек вяло утешил:

— Ей требуется время.

Но голос его звучал слишком неуверенно и ломко, чтобы кого-то утешить.

— Князь не виноват, — вдруг решительно сказал Грэхард, пронзая Дерека мрачным взглядом. — Нужно найти доказательства и предоставить ей.

Тот развёл руками, соглашаясь с тем, что идея здравая и рабочая.

Два дня они на пару придумывали и составляли доказательства, подделывали документы и подговаривали свидетелей. Оба чувствовали себя весьма оживлённо: им казалось, что они наконец делают что-то стоящее, что поможет им вернуть их солнечную и живую Эсну.

На третий Дерек ворвался в её комнаты с громким и радостным криком:

— Эсна, Эсна! Смотри, что мы нашли! — размахивая для наглядности внушительной бумагой.

Отвлёкшаяся от своих терзаний Эсна бумагу взяла. Искусно состаренный лист содержал в себе приказ о той самой рекогносцировке, подписанный генералом Свэрнестом — ещё одним погибшим в той битве военачальником.

— Он почему-то затесался в мои походные бумаги, — обстоятельно объяснил подоспевший Грэхард, нёсший в руках огромный кожаный баул, реально наполненный самой огромной кучей разносортных бумаг. — Ума не приложу, зачем его туда запихнули!

Эсна удивлённо взглянула на баул, который с громким стуком был устроен возле её постели.

Затем перевела взгляд с лица одного заговорщика на другого. Оба они выглядели возбуждённо и радостно.

Эсна не была особо проницательной, но и эти двое оказались дрянными актёрами.

— Уйдите, пожалуйста, — слабо попросила она, откладывая принесённый ей документ.

Заговорщики удивлённо переглянулись.

— Но как же... — попытался воспротивиться Дерек. — У нас ещё и свидетель есть, вон, за дверью ждёт!

Наличие невесть откуда всплывшего свидетеля окончательно убедило Эсну, что ей лгут.

— Просто уйдите, — слабо попросила она, откидываясь на подушки.

Показав глазами на баул, Грэхард без слов велел Дереку подобрать реквизит и свалить.

Тот понятливо кивнул, с трудом ухватил тяжёлый короб и скрылся.

Грэхард остался.

Присев на кровать жены, он взял её за руку. Та вяло попыталась высвободить свою ладонь, но сил не хватило.

— Эсни... — проникновенно начал Грэхард.

— Прекрати, — сухо оборвала она его и больным ломким голосом спросила: — Зачем вы мне лжёте? Зачем вы мне всё время лжёте?

Лгали ей, по правде сказать, так редко, что обобщать это конструкцией «всё время» было более чем неуместно; но Эсне в тот момент казалось, что все только так и делают — отец, Дерек, и даже сам Грэхард.

— Эсна, твой отец действительно тут не причём, — мягко, но уверенно всё же вернулся к своей мысли он. — Поверь мне. Я там был. Я знаю.

Она обиженно отвела глаза и капризно спросила:

— Но кто тогда, Грэхард? Всё сходится, что это он. Нет других вариантов. Больше некому было убивать Дэрни.

Скривившись, владыка помолчал. Потом неохотно признался:

— Это я приказал убить его.

Эсна нахмурилась, не понимая, зачем он говорит ей такую очевидную ложь.

— Ты? — она всё-таки вырвала свою руку и приподнялась на локтях, чтобы вернее заглянуть ему в лицо. — Но зачем это тебе?

В какой-то момент ей подумалось, что такая вероятность, и впрямь, существует. Он явно был раздражён её расследованием, и вполне мог прикрыть его в такой... странной и категоричной манере.

Однако лицо Грэхарда, словно высеченное из камня, было слишком мрачным.

— Я приказал убить его, — медленно, словно не желая говорить то, что говорит, ответил он, — потому что он и в самом деле слышал, кто отдал тот приказ.

В ужасе предчувствуя, что он скажет сейчас что-то кошмарное, что-то, что опять перевернёт ей всю жизнь, она нахмурилась и одними губами переспросила:

— И кто же?

Он молчал с минуту, глядя на неё странно, пронзительно и тяжело одновременно, и она в этом взгляде прочитала ответ раньше, чем он произнёс:

— Я.

Она всё никак не могла разорвать зрительный контакт.

Из её головы вынесло все мысли до единой, осталось только чистое, глубокое недоумение.

— Но... зачем?

Она даже не была уверена, о чём именно спрашивает: зачем отдал такой приказ — или зачем скрывал — или зачем признался?

Грэхард наклонил голову. Его глаза стали совсем тёмными.

— Я не мог выносить мысли, что ты принадлежишь ему, — наконец, глухо сказал он.

Эсна удивлённо моргнула.

— Но... это было четыре года назад... — слабо воспротивилась она той правде, что услышала от него.

— Я люблю тебя уже семь лет, — мрачно возвестил он, вставая и складывая руки на груди.

Его громоздкая фигура смотрелась теперь особенно массивно на контрасте с исхудавшей за время болезни тоненькой Эсной.

Прижав обёрнутые покрывалом колени к груди, она обхватила их руками и спрятала взгляд.

Он молча смотрел на неё сверху вниз и ничего не говорил. Не пытался ни объясниться, ни оправдаться.

— Уйди, пожалуйста, — наконец, тихо-тихо попросила она.

Он наклонил голову, прикрыл глаза, несколько секунд проколебался — но всё же выполнил её просьбу.