Хрупкая тайна

Кэнди

— Ханна, прекрати так на меня смотреть, – качаю головой, надевая на себя белые кроссовки, и открываю дверь. — Это выглядит странно.

— Не перестану. Я буду продолжать смотреть на тебя, пока ты не скажешь мне точно, что подойдешь к Люку и хотя бы поздороваешься с ним.

Она откидывает волосы назад и останавливается на месте, выжидающе складывая руки на груди.

— Папа нас ждет, мы опоздаем, – я делаю несколько шагов вперед, но не слышу, чтобы Ханна сделала хоть один, и тогда, возмущенно вздохнув, поворачиваюсь к ней. — Нельзя опаздывать в школу. У нас мало времени осталось, чтобы доехать!

— И я простою тут вечность, пока ты не пообещаешь, – легко произносит она, улыбаясь.

Ханна невыносима! Может, мне еще дать клятву на крови?

Она прекрасно знает, что я вхожу в тот круг людей, которые, увидев понравившегося мальчика, будут стоять на месте, открыв рот, и молчать. И, если он все же заметит, как кто-то откровенно пялится на него, как сумасшедший, сбежавший из клиники, тогда мне конец. Я перестану ходить в школу, потому что не справлюсь с позором.

А другие варианты рассматривать не стоит. Я не смогу подойти к нему и первой начать разговор. И это не преувеличение!

Я пыталась, честно. Три дня назад Люк стоял, прижавшись плечом к своему шкафчику, и разговаривал с друзьями, а я пять минут смотрела ему в спину и не могла сдвинуться с места. Его друзья заметили меня и выкрикнули что-то вроде "Чего уставилась?". И я, не ожидая ни секунды больше, убежала.

И ситуацию никак не спасает тот факт, что Люк уже месяц провожает меня до дома. Каждый раз мне кажется, что вот сегодня он поймет, что я недостаточно интересная и красивая, и начнет общаться с другой.

Можно сказать, что это неуверенность в себе, но я же предпочитаю говорить, что это эффект Митчеллов. Ну, знаете, когда родители успешные, красивые, уверенные в себе личности, у них обязательно должен родиться ребенок, который разрушит их имидж.

— Ханна, прекрати. Ты ведешь себя как ребенок, – сжимаю лямку рюкзака в руке.

— Я не стесняюсь того, что являюсь ребенком, ясно? Почему вообще все стремятся поскорее повзрослеть? Мне нравится, что я могу вести себя, как угодно, а остальные лишь будут думать, что со временем это пройдет.

Ханна показательно садится на ступеньку, вытягивая ноги вперед.

— А время идет, Кэнди. Тридцать восемь минут до первого звонка, – с удовольствием протягивает подруга, зная, что это подействует.

— Это нечестно!

— Ну и что?! Зато действенно. В операции "первые отношения" все средства хороши!

— Ты же знаешь, что я не смогу, – взволнованно проговариваю, впиваясь пальцами в ладонь.

— Отмазки. О.Т.М.А.З.К.И. Ты можешь, Кэнди, и, поверь мне, Люк от радости подпрыгнет до Марса.

— Откуда тебе знать?

— Это все знают! – не выдерживает Ханна. – Вся школа знает, что ты ему нравишься. Только ты одна делаешь вид, что это не так. Даже Джереми и Гаррет думают, что вы тайно встречаетесь.

— Что у вас происходит? – отец выходит из машины и хмурит брови. — Ханна, не сиди на бетоне, заболеешь.

И, как только моя подруга открывает рот, я не выдерживаю.

— Ладно! Ладно! Я клянусь нашей дружбой, что сделаю это!

Ханна резко поднимается и начинает движение ко мне.

— И стоило тратить на это три минуты? Могла бы сразу сказать, – смеется она, проходя мимо папы, лицо которого приобретает оттенок непонимания.

— Это..., – жестикулирую руками, пытаясь хоть как-то объяснить происходящее. — Просто забудь, ладно?

— Надеюсь, ты не пообещала сделать что-то противозаконное? – единственное, что спрашивает папа.

— Конечно, нет.

— Пока что нет, Уилл, – из-за спины проговаривает подруга. — Пока что нет...

Лицо папы еще больше хмурится, словно он и вправду думает, что Ханна серьезно настроена.

— Не обращай внимания. Она шутит.

Мы наконец-то начинаем движение к машине. Я уже собираюсь открыть дверь, как замечаю на обратной стороне дороги мужчину, открывшего капот и стоявшего над ним.

— Вам нужна помощь? – повышаю голос.

Он оборачивается, прикрываясь ладонью от лучей солнца, и улыбается.

— Забыл телефон дома. Не могу дозвониться до службы, чтобы они эвакуировали машину, – застенчиво произносит мужчина.

— А, подождите, – я поворачиваюсь к отцу и показываю жестами, что мне нужна минута. — Наш сосед работает в автосервисе. Он поможет вам.

— Правда? – удивленно спрашивает он, перебегая дорогу. — Не хочу доставлять вам неудобств.

— Мама научила меня тому, что нужно помогать другим. Услуга за услугу, – слегка тушуюсь, но продолжаю двигаться.

Мужчина, одетый полностью в черный, следует за мной.

— Вот его дом, – дохожу до калитки и открываю ее. — Его зовут Фрэнк. Скажите, что вы от Кэнди Митчелл, и он поможет.

— Еще раз спасибо, – мужчина становится счастливым от моих слов и машет мне на прощание.

— Хорошего дня.

Когда я сажусь в машину, то сразу ощущаю въевшийся в нос запах морского бриза и морщусь.

— Что случилось, Кэнни? – Ханна отрывается от телефона. — Ты выглядишь так, будто съела лимон.

— Человеку нужна была помощь. С машиной что-то случилось, и я отвела его к Фрэнку, – легко пожимаю плечами, одновременно с этим потираю нос в попытке избавиться от запаха. — Просто от него за километр пахнет духами, и, мне кажется, что я тоже теперь пахну, как соленое море.

Ханна приближается ко мне и принюхивается.

— Фу, какая мерзость, – она открывает свой рюкзак, достает духи и пшикает на меня раз пять, пока я не закрываюсь от нее в защитном жесте. — Надеюсь, ваниль перебьет его. А то ты пахнешь, как пятидесятилетний мужчина.

— Спасибо, мисс тактичность.

— Не за что, мисс вежливость.

Мы показываем друг другу языки, а через несколько мгновений смеемся. Клянусь, с Ханной невозможно ругаться. Это просто ни у кого не получится, даже если постараться. Она любую ситуацию переворачивает так, что у людей пропадает всякое желание злиться.

— Вы после школы куда-то собираетесь? – спрашивает папа, заводя машину. — Мама хочет, чтобы вы на ужин пришли к нам, потому что она будет экспериментировать и готовить рыбу.

Нет! Маме категорически нельзя прикасаться к рыбе, морепродуктам и мясу, потому что высока вероятность попасть в больницу с отравлением.

— Ну, мы планировали погулять с Гарретом и Джереми и сходить в кино на последнюю часть Мстителей, – Ханна переводит на меня взгляд, надеясь, что я спасу ее.

— Да, пап, мы обещали им, что проведем весь день вместе.

Папа кивает, не отвечая. Мы с Ханной одновременно поворачиваемся к друг другу и облегченно вздыхаем. Наши желудки не подвергнутся насилию.

♡♡♡

Мы с Энди долгое время стоим около двери, не решаясь постучать. Точнее я не могу решиться. Он недовольно пинает ногой камешек, все еще держа меня за руку, но ничего не говорит.

Мне кажется, что тут все еще есть ее запах. Странно, не правда ли? Спустя пять лет, каждый раз останавливаясь около двери, я закрываю глаза в надежде, что, открыв, увижу рыжую копну волос и услышу ее громкий голос. Почему-то только в ее доме мне не хочется верить в то, что она мертва. Кажется, что в месте, в котором даже на мебели навеки отпечатался ее след, не может идти речь о смерти. Именно здесь надежды выходят за границы разума, и я забываю, как гроб Ханны поместили в сырую землю.

— Кэнди, мы долго тут будем стоять? – восклицает брат. — Лиам вообще-то ждет меня!

— А, да, сейчас, – трясу головой и быстро стучу по двери. — Просто слегка задумалась.

Ханна жила в десяти минутах от моего дома, тоже в Куинсе. Только ее район отличается от нашего тем, что здесь живет больше людей, и многие из них подростки. Поэтому раньше Ханна открывала окно в своей комнате и ругалась на них, когда музыка с каждым часом вечеринки становилась громче.

Мария Флеминг, мама подруги, открывает двери, и на ее лице появляется радушная улыбка. Фартук, висящий на ней, запачкан мукой, как и рыжие волосы, собранные в пучок. Это наша традиция. Каждую субботу мы с Энди приходим к ним, и она встречает нас с приготовленными кексами. Теми, что Ханна любила больше всего. Шоколадные с банановой начинкой.

— Привет, я думала, что вы придете чуть позже, – она чуть отходит, пропуская нас. — Поэтому не успела приготовиться.

— Все нормально, – отмахиваюсь. — Это Энди решил пораньше приехать.

— Привет, Мария. А где Лиам?

Этот ребенок вообще умеет смущаться?

— Энди! – обрываю его, не замечая смеха мамы Ханны, и грозно смотрю на брата. — Она взрослый человек, а не твой друг. Простите его, Мария, он каждый раз забывает манеры дома.

— Ну что ты, Кэнди, ему я разрешаю так обращаться ко мне, – качает головой она, улыбаясь моему брату и быстро целуя его в обе щеки. — Не стойте на пороге, проходите.

Я сглатываю нервный ком, стараясь скрыть напряженность, Энди сразу бежит в сторону Лиама, который сидит на ковре, и коротко обнимает его. Я делаю пару шагов к ним, но останавливаюсь, так и не дойдя до конца. Они так похожи на нас с Ханной.

— Ты принес машинки? – спрашивает Лиам. — Мне папа вчера купил новую BMW.

— Конечно, принес, – Энди снимает с себя рюкзак и сразу вываливает гору машинок на пол. — А мне папа вертолет подарил!

— Покажи! – восторженно произносит его друг.

Мне кажется, ровно тринадцать лет назад на этом же месте сидели мы с ней, и Ханна хвасталась своими новыми куклами, надевая на них разные наряды.

— Они очень похожи на вас, – сзади меня раздается голос Марии. — Энди, конечно, по характеру больше похож на Ханну, а Лиам на тебя.

Я улыбаюсь, потому что у этих слов есть какой-то особый целительный эффект. Будто на загноившуюся рану накладывают охлаждающую повязку. Может, хотя бы у Энди получится сохранить дружбу до гроба?

— Да, – я поворачиваюсь к ней. — Энди копия Ханны в возрасте десяти лет.

Ее мама смеется, отчего около глаз выделяются морщинки, и направляется на кухню.

Мне кажется, будто все в этом мире смирились со смертью Ханны. Даже ее родители. Мир продолжает жить, выкинув ее из системы, и забыл. Никто из прохожих не чувствует горе от ее потери.

Почему? Почему все люди так быстро исцелились? Почему они продолжают радоваться, когда знают, что ее тело находится на глубине двух метров?

Это так несправедливо.

— Как ты, Кэнди? – осторожно интересуется Мария.

Я сажусь на барный стул, подкладывая ладонь под подбородок, и склоняю голову вправо.

— Никак, – честно отвечаю. — Пока все сложно.

Прошло двадцать три дня с начала учебы. И только на шестой я смогла зайти в аудиторию. Самые ужасные тридцать пять часов в неделю. Я сажусь на последний ряд в конец и не вслушиваюсь в слова преподавателя. Физически не могу этого сделать. Мой взгляд постоянно косится на дверь в ожидании криков.

— Джереми и Гаррет с тобой?

— Да, – вру я. — Мы часто видимся в университете.

Нет, это не так. Я избегаю их. За эти дни мы встретились три раза при случайных обстоятельствах, и все они заканчивались неловким киванием головы и моей ускоренной ходьбой.

— Они заходили недавно ко мне. Так подросли, уже совсем мужчины, – восторженно произносит Мария. — Я рада, что вы вместе, Кэнди. Ханна бы хотела этого.

Откуда они знают? Откуда они знают, чего хочет Ханна? Она мертва, и у нее отобрали способность говорить пять лет назад.

— Наверное, – отвечаю я. — Наверное, она бы хотела, чтобы мы общались. Но разве мы узнаем ее настоящие желание?

Мария останавливается на месте, поджимая губы, и на ее лице вырисовывается боль, сковывающая мышцы.

Кто тянул меня за язык? Почему я не могла просто промолчать или ответить "да".

— Простите, – сразу выпаливаю, зарываясь руками в волосы. — Я не хотела.

— Нет, ты права, – она сразу натягивает улыбку и снова принимается за приготовление чая. — Но разве мы не знали ее? Ханна бы никогда не хотела, чтобы ваша дружба прекращалась.

— А что... а что, если эта дружба не имеет смысла без нее? – тихо замечаю я, вцепляясь пальцами в края свитера.

Мария подходит ко мне, легким касанием проводя ладонью по щеке, и качает головой.

— Не говори глупостей, Кэнди. Ваша связь все так же нерушима, потому что Ханна рядом, – ее ладонь помещается в район моего сердца. — Тут. Она все еще живет в каждом из нас.

Я прикусываю губу и киваю, никак не отвечая.

— И моя дочь наблюдает за нами. Помни это, Кэнди. Ханна ненавидела твои слезы и воспринимала их, как собственные, – шепотом проговаривает Мария, когда у нас обоих скапливаются слезы в уголках глаз. — Тот день забрал ее, но не тебя, не Гаррета и не Джереми.

Нет. Тот день вырвал во мне всякое желание жить. И, если я не умерла, это еще не значит, что я живу.

— Как у вас получается, Мария? – прохожусь языком по губам, ощущая соленый привкус. — Имею в виду... как у вас получается продолжать жить?

— А у меня есть выбор? – Мария отходит к духовке и выключает ее, пытаясь спрятать от меня раскрасневшееся лицо. Ей тоже больно. Почему от увиденного мне легче? — Лиаму было три месяца, когда его сестры не стало. Мы с Алексом не могли умереть вместе с ней, как бы нам ни хотелось. У нас есть причины жить, как бы больно ни было. И у тебя, Кэнди, есть причины.

Да. Родители, Энди и Том.

— Я просто хочу вернуть время назад, и все исправить.

— Я тоже, – она садится напротив меня и протягивает кружку. — Все мы этого хотим, но у нас нет такой возможности.

Жизнь полна чертовых несправедливостей, и главная из них заключается в том, что смерть не обходит детей стороной, как должна. Иногда мне кажется, что она специально выжидает момента и нападает, чтобы показать нам, какой мир жестокий и что он не щадит никого. Забирает у детей утро, которого они так ждут.

— Без нее все слишком сложно, – я закрываю глаза и облокачиваю голову на ладони. — Входить в университет, зная, что мы должны были сделать это вместе...

— Я рада, что ты решилась пойти в Брукфилд, – голос Марии становится уверенным. — Ваша мечта исполнилась. И ты должна заходить в него, осознавая это.

— Должна, – киваю. — Но не могу. Я не ощущаю присутствия Ханны, я ощущаю его рядом.

Мария вскидывает голову наверх при упоминании убийцы. Эти слова проходятся по ней взмахом ножа на голой коже. Правда уродливая вещь. Она имеет вязкие границы, которые при одном неправильном слове могут причинить боль человеку. Но мне становится легче дышать, когда я произношу ее Марии. Насколько бы эгоистичными мои действия ни казались, это так. Потому что мама Ханны чувствует всю многогранность боли от ее потери.

— И это дает ему власть, – Мария отворачивается в сторону на несколько мгновений. — Алекс тоже жил первые года ненавистью. И я. Мы все ненавидели его, не понимая, что это делает нас ближе к нему, чем к дочери.

— И вы смогли простить? – всхлипываю, вытирая рукавом свитера слезы. — Смогли принять?

— Никогда, – отрезает Мария. — Но мы перестали ненавидеть, потому что это не вернет ее к жизни, а заберет нас вместе с ней. Помнишь, Ханна всегда говорила, что ненависть ощущается, как спичка? Быстро сгорает, оставляя после себя лишь пустоту и пепел.

Да. Ханна была ярым противником ненависти, всегда читала лекции Джереми и говорила, что драки не помогут справиться с болью.

— Помню.

— И единственное, что нам осталось, прожить жизнь за нее.

Вторая главная несправедливость. Прожить жизнь за нее? Никто не сможет любить жизнь так, как Ханна. И никто не сможет прожить, чувствуя ее, как она.

— Я думаю... Я часто думаю, а что, если бы в тот день умерла я, Ханна бы смогла жить за меня?

Мария на мгновение закрывает глаза и делает глубокий вдох, прислоняясь рукой к кружке. Ей физически трудно слышать подобное от восемнадцатилетней девушки. Уверена, она чувствует мои слова, но Марии то сорок лет.

— Ты не должна думать о смерти, – строго замечает мама Ханны. — Смерть не заберет у меня и тебя.

Родители Ханны относятся ко мне, как к части их семьи, поэтому слово подруга, употребленное по отношению к ней, попросту не имеет смысла. Она была моей семьей. А сейчас я словно сирота.

— Почему вы не ненавидите меня? – задаю вопрос быстрее, чем мой мозг обдумает. — Почему не вините меня? Вы же знаете, что это я...

— Прекрати, – Мария резко отодвигает кружку от себя и повышает голос. — Я не желаю больше никогда слышать от тебя подобных слов. Твоей вины в этом нет. Ханна умерла не из-за тебя, Кэнди.

— Но...

— Нет. Не продолжай эту тему. Мы с Алексом никогда не винили тебя, ясно? Даже в тот самый момент, когда ты вышла живой, а ее несли в черном мешке. Мы... мы бы никогда не возненавидели тебя. Ты была совсем маленькой, Кэнди. Ты была ребенком, понимаешь?

Я встречаюсь с ней взглядом, замечая только правду, проскользнувшую вдоль радужек глаз. И это кажется таким непонятным явлением, потому что подсознательно мой разум отвергает любую причину, где вина лежит на нем, а не на мне.

— Я бы не злилась на вас, если бы вы ненавидели, – слишком просто добавляю, потому что это правда. — Гаррет и Джереми ненавидят меня.

— Ничего глупее в жизни не слышала. Я видела, когда они были у меня в гостях, как их выражение лиц смягчалось при одном только упоминании твоего имени. Я знаю, потому что вы все так реагировали на Ханну. И последнее, что Гаррет и Джереми чувствуют к тебе, ненависть.

Мария даже не упрекает меня в лжи, будто подсознательно понимает, что я вру. Но все же мне хочется верить ей, знать, что они не общаются со мной по другой причине. Это успокаивает изношенное от боли сердце, действует не иначе как прививка от болезни. Сегодня вечером я снова пойму, что ее слова лишь попытка успокоить меня, но сейчас мне хочется принять эту дозу красивой лжи.

— И хватит о грустном. Девиз Ханны – улыбаться сквозь слезы, – Мария подмигивает мне. — Кексы уже можно подавать. Ты сможешь позвать Лиама и Энди?

— Конечно.

Я встаю из-за стола и направляюсь в гостиную, вслушиваясь в радостные крики. Энди сидит с одной стороны ковра, а Лиам – с другой. Они одновременно запускают машинки, проверяя, чья быстрее доберется до края. Иногда я дольше положенного заглядываюсь на Лиама, в особенности на его рыжие волосы и голубые глаза. Он напоминает мне ее. Пускай отдалённо, пускай странным образом.

— Эй, ребята, – окликаю их. — Кексы готовы.

Они быстро встают, но не делают ни единого шага, переглядываясь.

— Давай, кто быстрее, – начинает Энди.

— Насчет три. Раз. Два. Три...

Мальчики срываются с места, крича и смеясь, и бегут в сторону кухни. Я отхожу к стене, пропуская их, и делаю глубокий вдох, пока глаза не натыкаются на противоположную стену, и воспоминания не накатывают с новой силой.

На бежевых обоях все еще виднеются наши отметки.

" Ханна. Два года. 2'7"."

"Ханна. Пять лет. 3'6"."

"Кэнди. Пять лет. 3'5"."

" Ханна. Шесть лет. 3'8"."

"Кэнди. Шесть лет. 3'7". "

Я прохожусь по каждой, ощущая на них прикосновения Ханны, пока не натыкаюсь на последнюю.

"Ханна. Двенадцать лет. 5'1"."

"Кэнди. Двенадцать лет. 5'0"."

Ее родители каждый год отмечали наш рост и смеялись, говоря, что к восемнадцати годам вся стена будет исписана вдоль и поперек. Но она так и осталась наполовину заполненной.

Теперь я уже ростом в 5'7", а Ханна навсегда останется 5'1".

♡♡♡

Стрелка наручных часов приближается к отметке девяти вечера. Прохладный ветер продувает ноги, слегка приподнимая юбку, и раздувает кудри в сторону. Я останавливаюсь у фонаря и щурюсь, задерживая взгляд на ярком свете.

Энди лежит в кровати у Лиама дома. Мы провели вместе с семьей Ханны пять часов, и настало время мне покинуть их. Я не могу, как брат, пойти на этаж выше в комнату друга и смеяться, весело проводя ночь. У меня больше нет такой возможности.

Я позвонила папе час назад и сказала, что хочу дойти до дома пешком, и, несмотря на недовольство, слышавшиеся в голосе, он согласился и пообещал оставить мне мороженое, на которое покушалась мама.

Сейчас мне не хочется возвращаться домой. Скорее всего, причина кроется в том, что после проведенного времени у Ханны мне нужно время наедине с собой, чтобы вычистить из головы мысли, неугодные сознанию. Например, те, что касаются Джереми и Гаррета, или те, что связаны с тем, что я должна жить за Ханну. Мозг намеренно уничтожает любую надежду на успокоение, постоянно напоминая сердцу, что вина лежит на мне. Какое-то безумие, потому что, повторяя про себя это, мне становится легче.

Знаете, когда твоя правда не совпадает с чужой, то начинаешь думать: а может их слова имеют право на существование? И тогда система выстроенного в голове мира постепенно разрушается, как карточный домик. А я не готова к этому. Какой смысл? От слов Марии становится больнее, ведь получается, смерть Ханны – это гребаное стечение обстоятельств, которое могло произойти с любым учеником.

Я сворачиваю с травы на тропинку, зная путь до дома наизусть, и снижаю скорость ходьбы, растягивая время. Обычно в девять вечера на улицах большое скопление народа, но сегодня все пустует. Я иду одна. В один момент оглядываюсь на ближайший дом в поиске света в окне, чтобы понять, что кто-то рядом.

И тишина вокруг приятна. Наверное, поэтому я сворачиваю с изначального пути, услышав посторонние голоса. Только через полчаса бессмысленного хождения вдали от дома очертания здания начинают вырисовываться. Я останавливаюсь у калитки, осознавая только сейчас, куда пришла. Ноги чуть не подкашиваются от неожиданности.

Его дом.

Как ни странно, он жил всего в получасе от Ханны, и, наверное, они даже когда-то виделись, может, перекинулись парой фраз или пожелали друг другу хорошего дня.

И даже это не помогло ей.

Его дом находится на краю улицы, и в первый раз, когда я пришла сюда пять лет назад, удивилась, не увидев ветхой постройки. Мне показалось, что это ошибка, что человек не может жить в достатке и решиться на убийство. И я ошибалась. Деньги не дают никаких гарантий.

И с тошнотой, резко подступившей к горлу, я признаю в сотый раз за эти годы, что дом выглядит уютным. Внешне напоминает жилище Ханны. Двухэтажный коттедж из коричневого камня с встроенной террасой и летней кухней. Приглядываясь поближе, я замечаю на столе несколько чайных стаканов и пару бутылок пива, не убранных после ужина.

Этот дом все еще живой.

Не знаю, чего ожидала увидеть. Может, разрушенный коттедж? Разукрашенные вандалами стены? Или газон, заросший сорняком? Хоть одну деталь, указывающую на пустующую площадь? Как будто обложенное кирпичом строение виновато.

— Даррен, вызывай полицию! Дети снова вернулись, – кричит женщина, открывая входную дверь.

Я вцепляюсь в калитку, чтобы не упасть на месте, когда ее взгляд останавливается на мне. Кларисса Клиболд не отличается от фотографий, размещенных в интернете. Только теперь вместо одеяния судьи на ней домашний халат и розовые тапочки, а влажные волосы струятся по плечам.

Я ожидала увидеть монстра. Ну, знаете, так, чтобы по одному виду стало понятно, что он антисоциален или психопатичен. А она выглядит обычно. И эти чертовы противоречия не укладываются в голове.

— Полиция уже едет, мисс, – последнее слово она выплевывает немерено едко. — Даррен!

Кларисса снова зовет мужа, но, не дождавшись от него никакого ответа, делает первые шаги ко мне. Я не могу пошевелиться, все так же держась за калитку одной рукой.

— Ну, что ты припрятала в сумке? – грубо начинает она, останавливаясь в трех шагах от меня. — Краску? Яйца или камень? На этот раз никто не убежит. Мы потратили целое состояние, чтобы очистить дом и восстановить окна.

Я ничего не отвечаю, продолжая смотреть на нее. С каждой секундой нахожу все больше схожестей в их внешности. Не знаю, в какой момент Кларисса успела открыть калитку, оказаться около меня и грубо схватить запястье.

— Даррен, выходи быстрее!

Ее прикосновение – разряд тока, вернувший тело в привычное жизнеспособное состояние. Я дергаюсь в попытке разорвать хватку, но Кларисса прикладывает вторую руку, блокируя мои движения.

— Ты никуда не уйдешь! Полиция рядом, мисс. Я больше не собираюсь терпеть и молча смотреть, как подростки портят мой дом.

О чем она вообще говорит?

— Я...

Слова не выходят, так и застревая в горле, лишь несвязанное мычание прорывается сквозь.

— Выворачивай сумку! – ее голос срывается на крик. — Давай!

Тело Клариссы приближается к моему, и в момент ощущения ее непосредственной близости на глаза наворачиваются слезы. Она, больше не дожидаясь ответа, тянется второй рукой к сумке и грубо срывает ее с меня. Через секунду все мои личные вещи оказываются на асфальте.

— И что ты планировала сделать, а? Я видела, как ты больше пяти минут стояла у дома и замышляла что-то, – не успокаивается она, увеличивая давление на запястье.

Ее не волнует, что на тротуаре лежат телефон, кошелек и два шоколадных кекса.

— Отпустите меня, – дрожащим шепотом умоляю.

— Я вручу тебя лично полицейским, и пусть тогда они уже сами разбираются с тобой!

Глаза щиплет от бешеного потока слез. Ее хватка ощущается, как нажатие на курок. И все крики Клариссы превращаются в бесконечный поток выстрелов в голове.

Бам.

Бам.

Бам.

— Кэнди? – раздается посторонний голос с противоположной стороны дороги.

Я сразу поворачиваю голову, замечая парня, идущего к нам. Сквозь размытое зрение его очертание кажется нечетким, лишь большая черная тень.

— Помоги мне! – единственное, что могу выкрикнуть, и человек мгновенно переходит с шага на бег.

Кем бы ты ни был, помоги мне.

— Что тут происходит? – он встает между мной и Клариссой, в секунду отрывая ее руку от моей.

Я делаю два шага назад, прячась за ним. И, как только в нос ударяет знакомый запах, а голос парня становится громче, чем выстрелы, звеневшие в ушах, я понимаю.

Коул. Несмотря на наше кратковременное знакомство, мне хватает двух секунд, чтобы узнать его.

— Вы знакомы? – чуть понижает голос Кларисса, немного смущаясь.

— Что здесь происходит? – грубее повторяет Коул, не двигаясь с места.

— Она пыталась испортить стены моего дома и разбить окна! – ее голос снова срывается в крик.

Я не хотела этого делать. Черт возьми, я даже понятия не имею, как пришла сюда.

— Я не хотела ничего из этого, – с заиканием произношу, ощущая соленый вкус во рту. — Я заблудилась.

— Конечно! – Кларисса истерично хохочет. – А что тогда в твоей сумке делает...

Она переводит взгляд на асфальт и хмурится, не замечая ничего из воображенного ею. В этот момент ее муж выходит из дома, наверное, услышав крики жены, и быстро направляется к нам.

— Простите нас, – с выдохом и усталостью произносит он, складывая руки на талии жены и уводя ее. — Наш дом на протяжении многих лет подвергается нападкам, и жена переживает серьезный кризис. Еще раз прошу прощения.

Нет, он врет. Я вижу, как его лицо даже не сжимается от смущения, произнося это, будто подобное в порядке вещей. Он врет, потому что правда гораздо уродливей.

— С тобой все хорошо? – Коул оказывается в метре от меня, складывая руки в карманы спортивных штанов. — У нее срывы уже на протяжении многих лет, ты не виновата. Она постоянно кидается на прохожих.

Я наблюдаю, как Кларисса поникает в руках Даррена. И больше не вижу в ней живого и настоящего человека. Являюсь ли я монстром, чувствуя от этого спокойствие?

— Кэнди.

— Да? – со сбитым дыханием и дрожащим телом перевожу на него взгляд.

— Привет, – уголки его губ слегка приподнимаются, и он подходит ближе.

— Привет, – шепчу, обнимая себя за плечи.

— С тобой все хорошо?

— Да, – одновременно со словами стираю с лица рукавом свитера слезы. — Наверное?

— Не обращай на нее внимания. Она больна, – он произносит это, даже не понимая, насколько близка я с этой семьей.

Я заостряю внимание на глазах, что кажутся спокойными. Коул в черной обтягивающей футболке и серых спортивных штанах возвышается надо мной и хмурится, вероятно, замечая слезы, что все еще скатываются.

— Мгм, – невнятно мычу.

— И нужна ли тебе помощь?

Выражение лица Коула другое. Его глаза другие. Поведение. Все в нем не похоже на него.

— Я довезу тебя до дома, – резко и уверенно твердит Коул без единого намека на принятие моего мнения. — Ты еле стоишь на ногах.

Что-то в его голосе тоже другое, отличающееся от ненавистных выкриков и одновременно с этим жгучего хладнокровия.

Коул отходит на шаг, наклоняется, чтобы собрать разбросанные на асфальте вещи и поднять сумку, а после вплотную приближается ко мне, обхватывая одной рукой за плечо, и ведет в сторону припаркованной машины.

Даже его прикосновения ощущаются по-другому. То, с какой осторожностью он касается меня, совершенно не походит на легкость при нажатии на курок. Коул просто не он.

— Тебе не стоит тратить время, – я останавливаюсь прямо перед открытой дверью и снова поднимаю голову, чтобы посмотреть ему в глаза. — Я доберусь до дома. Тут недалеко.

— Ты живешь же рядом с Джереми? Это десять минут на машине отсюда, а ты еле передвигаешься, – Коул качает головой, отмахиваясь от моих слов. — Поэтому садись.

— Но я...

— Я довезу тебя, Кэнди. Это не займет ни у кого из нас много времени.

Я киваю, не собираясь продолжать спорить, и сажусь на переднее сиденье. Коул закрывает за мной дверь и уже через несколько секунд заводит машину.