31.ВСЁ НА КРУГИ СВОЯ
Я захлопнула дверь спальни, прислонившись к ней спиной. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Не от страха. От адреналина, густого и сладкого, как кровь на губах. Пэйтон стоял в полуметре, его дыхание тоже сбилось, взгляд – раскаленное железо, впивающееся в меня сквозь полумрак. Тишину разорвал только шелест его рубашки, сброшенной на пол минуту назад.
Всего час назад...
Мы сидели в гостиной. Картина идеальной дружбы. Я, развалясь на диване, язвительно комментировала фильм, который Дэвид (его сегодня не было) выбрал бы для "атмосферы". Пэйтон напротив, объяснял Амелии (она ушла пораньше – "завтра экзамен!") что-то про архитектуру барокко, его голос был ровным, профессорским. Брайс чистил апельсин, Райли переписывалась с кем-то, ухмыляясь. Норма. Идиллия лжи.
Потом Брайс встал: "В гараж. Чейз просил глянуть на компрессию". Райли потянулась: "А я пойду досмотрю сериал. Спокойной, Мозги!" Она ушла, бросив мне многозначительный взгляд.
Мы остались одни. Тишина гулко ударила по ушам. Я подняла глаза от телефона. Пэйтон смотрел на меня. Не как друг. Не как сосед. Как хищник, наконец-то оставшийся наедине с добычей, которую терпеливо выслеживал. В его глазах не было вопросов. Было требование. Знание.
Я встала. Без слов. Пошла к лестнице. Не оглядываясь, но чувствуя его шаги в полушаге позади, тяжелые, подавляющие тишину коридора. Моя рука легла на ручку двери. Его дыхание обожгло затылок.
Сейчас...
- Амелия... – начала я, голос хриплый, но ледяной. Попытка вернуться к реальности. К правилам их безумной игры.
Пэй- Не сейчас, – отрезал Пэйтон. Голос низкий, вибрация от которого отдалась где-то глубоко внутри меня. Он шагнул вперед, сокращая дистанцию до нуля. Его руки уперлись в дверь по бокам от моей головы, заточив в клетку из тепла и напряжения. – Не сейчас, Холл.
Его губы нашли мою шею не с нежностью, а с голодом. Звериным, неконтролируемым. Как тогда, в начале всего. До боли. До синяков. Я вскрикнула, не от боли – от освобождения. От того, что лед внутри треснул, выпуская наружу бурлящую, темную лаву, которую я так тщательно запирала. Мои пальцы впились в его волосы, не отталкивая, а притягивая ближе. Глубже.
- Дэвид... – прошипела я в его кожу, сама не зная, зачем. Чтобы напомнить? Чтобы спровоцировать?
Пэй- Заткнись, – он оторвался от моей шеи, его глаза пылали в сантиметре от моих. – Или я заставлю.
Его рот накрыл мой, заглушая любой протест, любую мысль кроме одной: это. Грубость. Знакомость. Опасность. Он срывал с меня одежду не как любовник, а как завоеватель, берущий то, что считает своим. Я отвечала ему яростью, ногтями, впивающимися в спину, зубами на его плече. Это не было любовью. Это было сражением. Старым, грязным, адски знакомым. Сражением, где мы оба проигрывали и выигрывали одновременно.
Он поднял меня , швырнул на кровать. Я встретила его не объятиями, а вызовом во взгляде, ногой, упершейся ему в грудь, сдерживая на миг. Он поймал мою лодыжку, его пальцы сжались как капкан. Больно. Прекрасно.
Пэй- Ты моя, – прошипел он, не вопрос, а утверждение. Проклятие. Обещание.
- Никогда, – выдохнула она, но моё тело выгнулось навстречу, предавая слова. – Ты мой кошмар.
- Прими его, – он сбросил преграду из моей ноги, его вес обрушился на меня, тяжелый, неумолимый. – Как я принял твой.
Боль. Удовольствие. Грань стерлась. Мы двигались в знакомом, разрушительном ритме, отточенном годами страсти и ненависти. Шепоты были не нежностями, а проклятиями, признаниями в слабости, напоминаниями о прошлых предательствах, смешанными со стонами. Каждый укус, каждый след ногтей – не ласка, а метка. "Ты моя". "Ты моя беда".
За дверью мирно гудел дом. Брайс в гараже. Райли за стеной. Амелия, вероятно, учила барокко. Дэвид, наверное, кайфовал под какую-то расслабляющую музыку. А здесь, в этой комнате, рушились все хрупкие мосты, все ледяные стены. Горел ад, знакомый и манящий. Мы тонули в нем добровольно, зная, что это яд, что это конец всему, что мы с таким трудом строили. Но не в силах остановиться.
Потом... тишина. Тяжелая, липкая, наполненная запахом секса, пота и вины. Он лежал на спине, рука заброшена на лоб. Я – на краю кровати, спиной к нему, смотря в стену. Дыхание выравнивалось, но сердце все еще бешено колотилось, напоминая о предательстве. Предательстве себя. Предательстве Амелии и Дэвида. Предательстве банды, которая поверила в их "дружбу".
- Это... – начала я, голос сорванный.
Пэй- Не говори, – он перебил, резко. Не глядя на меня . – Ничего не говори.
Он встал. Звук его движений – одежда, молния – резали тишину. Я не обернулась. Слышала, как он поднял свою рубашку с пола. Как подошел к двери.
Пауза. Я чувствовала его взгляд на своей спине. Горячий. Тяжелый. Полный того же немого вопроса, что висел в воздухе: Что мы наделали? И... когда повторим?
Дверь открылась. Закрылась. Тихий щелчок замка прозвучал как приговор.
Я осталась одна. В комнате, пропитанной им. С телом, носящим его следы – синяки на бедрах, царапины на спине, вкус его кожи на губах. С душой, разорванной пополам. Между ледяной стервой, которой я притворялась, и той, что только что горела в его объятиях как факел. Между Дэвидом, который верил в мою "крутость", и Пэйтоном, который знал моих демонов и сам был главным из них.
Я подошла к зеркалу. Отражение было чужим: растрепанные волосы, раздутые губы, глаза – огромные, темные, с тенью безумия и стыда. Я провела пальцем по синяку на шее – его метке. Уголки моих губ дрогнули в подобии улыбки. Горькой. Отчаянной.
"Дружба"? Это был провал. Падение обратно в бездну. Мы не переросли дружбу. Мы сожгли ее дотла на алтаре старой, больной, неистребимой страсти. И теперь нам предстояло жить с этим. Прятать синяки под водолазками. Врать Амелии и Дэвиду. Улыбаться банде. И ждать следующего момента слабости, следующей возможности снова запустить этот саморазрушительный механизм под названием "мы".
Шаг за шагом. Поцелуй за предательским взглядом. Вниз, по спирали, в знакомый ад, из которого мы когда-то выбрались с таким трудом. И единственное, что оставалось – притворяться, что падения не было. Или признать, что мы никогда и не покидали эту бездну по-настоящему. Мы просто притворялись, что дышим чистым воздухом, зная, что легкие полны пепла. Пепла их собственного пожара.