Утро после
Кухня была тёплой, с запахом кофе и поджаренного хлеба. Окно приоткрыто — тюль колышется, будто вздыхает. Всё будто замедлилось, впитав в себя покой и... новое дыхание.
Соня сидела на табурете у подоконника, в рубашке Миши, закатав рукава. Она что-то резала на доске — яблоко, вроде бы. Миша жарил яйца и постоянно оборачивался, чтобы проверить, всё ли в порядке.
— Ты не умеешь расслабляться, да? — заметила она с улыбкой.
Он фыркнул, но не отрицающе:
— Я просто... не хочу, чтобы ты снова почувствовала себя одной. Хотя бы сегодня.
— Я не одна, Миш. Уже нет.
Пауза. Он замер с лопаткой в руке.
— Прости, — добавила она быстро. — Это прозвучало, будто я требую чего-то.
— Нет, Соня, — он повернулся к ней и поставил сковороду на столешницу. — Это прозвучало как правда. И мне она нравится.
Молчание. И не неловкое — наполненное.
Потом завтрак. Простые вещи: подать соль, чокнуться чашками. Она смеялась, он наблюдал. Он говорил, она кивала. Всё это было медленным возвращением в жизнь. Вдвоём.
После еды они не разбежались по своим делам. Нет. Они уселись на пол прямо у окна, среди подушек и одеял, с ноутбуком, в котором открылась галерея её выставки.
— Вот этот момент, — показал он на фото, где она стоит рядом со своей самой абстрактной работой. — Я тогда понял, что ты — не просто художник. Ты — голос.
Она положила голову ему на плечо.
— А ты — якорь.
— Или спасательный жилет, — хмыкнул он.
— Или просто мужчина, — добавила она. — Которого я...
Миша накрыл её ладонь своей.
— Пока не надо слов. Мы просто есть.
И они остались так. В полном свете утра. В этой квартире, в которой не было ничего идеального — кроме, возможно, них самих в этот самый момент.