В эфире
Стоило Диме вцепиться в её губы, как Еся мигом протрезвела. Это был не удар по лицу, а прямой разряд тока по каждой грёбаной нервной клетке, по каждому воспоминанию, что она так старательно пыталась залить вином. Холод его губ, влажность поцелуя, знакомый до тошноты запах – всё это разом рвануло в сознание, выжигая остатки алкогольной пелены и оставляя после себя лишь жгучую, острую ясность. Она резко, почти инстинктивно оттолкнула его. Грубо, с такой силой, что он отшатнулся на шаг назад, в полумрак коридора.
– Что ты... ты охуел?! — хрипло выдохнула Еся, её голос дрожал от смеси шока и нарастающей ярости. Глаза, ещё пару минут назад затуманенные, теперь горели диким, неистовым огнём. – Как ты вообще здесь оказался?!
Дима, его лицо было бледным и измученным, стоял, чуть покачиваясь. Он попытался сделать шаг к ней, протянуть руку. –Есь, подожди, пожалуйста. Послушай...
– Да что слушать?! Что, сука, слушать?! — Еся медленно, почти гипнотически, кивнула. — Мира, да? Ты, значит, Миру напряг. – Она сделала ещё один шаг назад, инстинктивно отстраняясь от него.
– Я сам её попросил, Есь,– Дима говорил сдавленно, почти умоляюще, пытаясь соврать на ходу. – Она не виновата. Я... я настоял. Я должен был тебя найти. Я не мог больше так...
Еся злобно рассмеялась, это был короткий, надрывный, безрадостный смешок. – Не мог? Не мог, говоришь? Игра окончена, Дима, если ты забыл. Зачем ты теперь приперся, как ни в чём не бывало, посреди ночи, и начинаешь свои сказки? У тебя что, мозги совсем отсохли?!
Её пальцы сжались в кулаки, ногти впивались в ладони. Злоба клокотала в груди, вытесняя всю боль и горечь. Она чувствовала, как её тело дрожит, но это была не слабость, а ярость.
– Ты, блядь, не забыл, как ты ушел после... того раза? Просто встал и ушел, даже не оглянулся. И ни слова с тех пор! Ни слова! Это в твоем стиле, я знаю! Это, блядь, твоя визитная карточка! – выплюнула она, каждое слово было наполнено ядом. – Зачем ты сюда припёрся? Объяснять? Если бы ты хотел что-то объяснить, если бы ты хотел быть со мной, ты бы, сука, сказал это тогда, месяц назад, на том ебаном корпоративе, когда мы стояли на улице и я смотрела тебе в глаза! Но нет, ты, блядь, предпочел просто исчезнуть! А теперь что?!
Дима попытался перехватить её взгляд, его глаза были полны отчаяния. – Я знаю, я знаю, что это звучит... по-мудацки. Но Есь, ты не представляешь, что со мной творилось последний месяц. Я был просто... на грани. Я не хотел тебя в это втягивать. Это был какой-то грёбаный ад, я...
– Мне похуй! — рявкнула Еся, перебивая его. Голос сорвался на крик, и в нём, словно трещина в стене, проскользнула неожиданная, ужасающая уязвимость. — Мне абсолютно, сука, похуй, что с тобой творилось! Ад у тебя был? Ты видел мой ад?! Я понимаю, что это в твоем стиле, но я, блядь, до сих пор к тебе... – Она осеклась, слова застряли в горле, горькие и непроизвольные. Лицо исказилось от внезапно вырвавшейся правды, от боли, что скрывалась за злостью. Эта последняя фраза, неоконченная, повисла в воздухе, обжигая её саму, выдавая с головой.
Дима уловил этот момент, этот промелькнувший в её глазах отблеск чего-то глубокого, что она так тщательно скрывала. Он сделал шаг к ней, его лицо озарилось хрупкой, почти невидимой надеждой. – Еся..
– Убирайся отсюда! — она шагнула к нему, её лицо снова стало каменным, даже более жёстким, чем прежде. Она ненавидела себя за эту секунду слабости, за то, что позволила себе выдать хоть что-то. — Сейчас же. И чтобы больше твоей ебаной ноги здесь не было. Слышишь меня?!
Он не сопротивлялся, его тело было тяжёлым, словно он смирился. Еся схватила его за рукав, её пальцы крепко впились в ткань, и резко потянула к выходу, к открытой двери. – Пошёл вон!
Она толкнула его за порог, почти вышвырнув в тёмный коридор. Взгляд Димы был полон мольбы, он пытался что-то сказать, но она уже захлопнула дверь перед его носом. Громкий, окончательный щелчок замка разрезал ночную тишину, словно обрубая последнюю нить, что связывала их.
Еся прислонилась спиной к холодной двери, тяжело дыша. Её тело всё ещё дрожало, но теперь это была не дрожь от холода или страха, а дрожь от ярости, от опустошения и от той одной, непроизвольной фразы, которая вырвалась наружу. Слёзы, которые она так усердно давила, наконец хлынули, обжигая щёки. Она сползла по двери на пол, обхватив колени руками, и зарылась лицом в колени, давая волю загнанной боли, что теперь вырывалась наружу, не сдерживаемая ни вином, ни злостью, ни гордостью. В студии, в её «сырых тонах», снова воцарилась тишина. Но теперь она была другой — не уютной, а оглушительной, пропитанной горечью и обломками вчерашнего дня.
На следующий день после их «разговора», если это вообще можно было так назвать, Дима шёл на съёмку нового выпуска «Экстрасенсы.Битва сильнейших», чувства были смешанны. Голова гудела от остатков вчерашнего виски и недосыпа, а в груди саднило от невысказанных слов и той ярости, что он увидел в глазах Еси. Слова Миры, сказанные до визита к ней, крутились в голове.
– Просто посмотри на неё, Дима. И вот, вчера, когда он смотрел в её горящие глаза, когда она выкрикивала ему боль и правду, он, наконец, понял. Эта девушка, что так внезапно ворвалась в его жизнь и которую он так по-мудацки оттолкнул, явно нравилась ему. Нравилась до ломоты в костях. Теперь его главной задачей было не очередное испытание на камеру, а реальная битва – вернуть Есю.
Съёмки проходили в Подмосковье, на какой-то заброшенной даче, окутанной туманом и легендами. Испытание было долгим, выматывающим, но Дима проходил его на автомате, его мысли были далеко, в той небольшой студии с «сырыми тонами» стен, где он так бездарно всё испортил. Он чувствовал, как энергия утекает, как фокус ускользает, словно сквозь пальцы песок. Когда прозвучало финальное «Снято!», он знал: это не было его лучшим выступлением.
К нему подошла девушка с микрофоном, оператор включил камеру. Стандартный послеиспытательный комментарий.
– Дима, как вам испытание? Сегодняшний результат... кажется, не совсем то, на что вы рассчитывали? – тон интервьюера был осторожным, но вопрос бил в точку.
Он кивнул, устало потерев переносицу. На секунду взгляд метнулся куда-то вдаль, за пределы камеры, словно он видел там что-то ещё, что-то более важное, чем эти камеры и мистические декорации. – Нет, не совсем. Сегодняшнее испытание... ну, так себе. Провалил, по сути. Сосредоточиться не смог. Голос Димы был глухим, с непривычной для эфира усталостью.
– С чем это связано,вас как будто что-то сбивало – уточнила девушка, чуть подавшись вперёд.
Дима выдохнул, глядя куда-то сквозь объектив, словно искал там ответы. – С чем связано? С личным. Я накосячил. Обидел человека. Очень важного человека, который... который, видимо, был для меня гораздо ценнее, чем я осознавал. И сейчас это дерьмо не даёт мне покоя. Ни на чём.
Камера продолжала снимать, оператор и интервьюер обменялись быстрыми, едва заметными взглядами – такое в эфирном комментарии звучало редко. Это было слишком личное, слишком реальное.
– Я... я хочу просто... извиниться. Понимаю, что это, возможно, не тот формат, но мне это нужно сказать, — Дима посмотрел прямо в объектив, словно говорил лично с ней, игнорируя присутствие камеры. — Той девушке, которую я задел своей тупостью и своими загонами. Я... был полным мудаком. Прости меня. Правда. Я хочу всё исправить. Понимаю, что звучит банально, но это не просто слова. Это... то, что не даёт мне спать и дышать спокойно. Я просто хочу, чтобы ты знала, что я сожалею. И хочу это исправить...
Так же... я прошу прощения. Перед тем, кого я задел. И перед теми, кто ждал от меня сегодня какой-то помощи. Я не справился.
Он кивнул, давая понять, что разговор окончен. Оператор опустил камеру. Дима развернулся и медленно пошёл прочь, в сторону машины, оставляя за собой не только следы на заснеженной земле, но и слова, брошенные в эфир, слова, полные отчаяния и надежды. Он знал, что это был только первый шаг. Самый трудный путь был ещё впереди.
Прошло пару недель с того ночного «разговора», если эту вырванную с мясом конфронтацию можно было так назвать. Еся закончила последний онлайн-урок, закрыла ноутбук с ощущением, что голова сейчас лопнет от информации, и только потянулась за чашкой остывшего кофе, как телефон завибрировал. Мира.
– Алё, — Еся ответила вяло, без особого энтузиазма.
– Еся! Ты видела это?!– голос Миры был непривычно взволнованным, почти крикливым.
– Что видела? Опять какой-то трэш? – Еся поморщилась. У неё не было сил на чужие драмы.
– Трэш, не трэш... это касается тебя, Есь! – Мира говорила быстро, на одном дыхании. – Там нарезки с последнего выпуска «Экстрасенсов»! Дима! Он там такое говорит... ты должна это увидеть, срочно!
Еся отдёрнула руку от телефона, как от огня. – Дима? Мира, мне это на хрен не сдалось, понимаешь? Я его видеть не хочу, слышать не хочу. Какое, блядь, видео?
– Нет, послушай меня! Я же тебе не просто так звоню! Это реально важно! Просто открой любую из этих нарезок, они везде! – Мира почти умоляла. Её напор был таким, что Еся, уставшая спорить, наконец сдалась.
– Ладно, ладно, — пробурчала она, листая ленту инстаграма. Видео нашлось сразу. Первые кадры: Дима, уставший, ссутулившийся, стоящий перед камерой в какой-то заснеженной деревне. Голос интервьюера, потом его глухой ответ:
– Сегодняшнее испытание... ну, так себе. Провалил, по сути. Сосредоточиться не смог.
Еся приготовилась услышать что-то про «энергию космоса» или «сложные вибрации», но Дима продолжил:
– С чем связано? С личным. Я накосячил. Обидел человека. Очень важного человека, который... который, видимо, был для меня гораздо ценнее, чем я осознавал. И сейчас это дерьмо не даёт мне покоя. Ни на чём.
Еся замерла. Внутри всё заледенело. Она невольно приложила ладонь ко рту. Это же он. Это про неё.
– Так что... я прошу прощения. Перед тем, кого я задел. И перед теми, кто ждал от меня сегодня какой-то помощи. Я не справился.
Последние слова Димы, его поникшие плечи, грустный взгляд, прежде чем он молча отвернулся и ушёл из кадра, врезались ей в сознание.
– И что мне теперь, блять, делать? – мысль пронеслась в голове, задевая что-то внутри. Голос разума был хриплым, не своим.
Дать ему шанс? После всего того, что было? После той ночи, когда она думала, что окончательно сошла с ума от злости и боли? Внутри поднялось отвращение, почти физическое, к этой самой мысли.
– А если это просто показуха? – Эта мысль была спасительной, будто холодный душ для воспаленного сознания. Да, конечно. Он же Дима. Артист. Умеет играть. Разыграть раскаяние для миллионов зрителей? Пфф, да как два пальца об асфальт. Для рейтинга. Для того, чтобы выглядеть благородным страдальцем. Какой же он, нахуй, раскаявшийся. Смешно.
Она прижала ладони к вискам, пытаясь унять эту внутреннюю лихорадку.
– Или нет?
И вот тут, прямо в эту секунду, когда цинизм должен был окончательно её спасти, пронзила другая мысль, тонкая и острая, как осколок стекла. А вдруг? Вдруг этот усталый взгляд, эта почти мольба в его голосе – не игра? Вдруг это его чертово признание? Не в любви, нет. Но в том, что он ошибся. Что потерял. Вдруг это было... на самом деле?
Она закусила губу до крови, не чувствуя боли. Ничего не было понятно. Совсем. Ни черта.