33. Лучик
– Аня? Аня? Проснитесь же...
Я не хочу реагировать на голос, что так настойчиво пытается меня разбудить. Все мое существо – инертное, тяжелое, измученное. Я устала. Боже, как же я устала.
И все-таки... Надо!
Сажусь. Тру кулаком глаза, понимаю что сама – смертельно замерзла, а глаза опухли самым страшным образом. Спала на улице. На лавочке. Скукожившись в клубок. И как не околела – тот еще вопрос. Наверное, дело в том, что я просто не успела. Ноги никак не давали мне упасть и уснуть, ноги несли меня, несли, несли. А принесли куда?
– Так, давайте вставайте, – жесткая мужская рука сжимается на моем плече, – вам срочно нужен горячий чай.
К своему удивлению я понимаю, что голос-то не чей-нибудь – а Бориса Леонидовича Куприна, лечащего врача моей мамы. И ведет он меня не куда-нибудь – а в светлый холл их частной клиники.
Боже, вот это принесло меня! А ведь точно помню, как выгружалась полуослепшая от шока из машины Краснова тык в тык перед общагой. Как пронзительный и похабный присвист одного из курильщиков хлестнул по лицу пощечиной.
Как развернулась и пошла куда-то, не разбирая куда.
Как услышала за спиной шаги, голоса с предложениями "огласить мой прайс". Как развернувшись с отчаянной дури врезала наглому мудозвону сумкой по морде. И кулаком потом. И ногами, когда каким-то чудом сбила его с ног.
Наверное, именно это и называют состоянием берсерка – когда рвущийся наружу гнев и боль, ослепляют, лишают рационального мышления. Зато дают силу, бескрайнюю – и возможность не чувствовать боли.
От мудозвона меня отшвырнули.
По всей видимости – я выглядела достаточно стремно, чтобы никто из его дружков-утырков не рискнул продолжать.
Я смогла уйти.
А прийти в себя – не смогла.
– Извините, – шепчу и пытаюсь как-нибудь аккуратно выбраться из настойчивой хватки Бориса Леонидовича, – я... я не должна была так заявляться... Не надо мне никакого чая.
– Какая чушь, – Борис Леонидович встряхивает головой категорично, – только чай вам сейчас и нужен. И шоколад. Знаете, это ведь самое лучшее средство от дементоров?
– Дементоров? – колкие, истеричные смешки слетают с моих губ. – Тех самых? Из сказки?
– Не только в сказках водятся кошмары, – весело откликается Борис Леонидович и кивает проходящей мимо него медсестре, – а о магических и антидепрессивных свойствах шоколада написано не одно мистическое и научное исследование. Не капризничайте, Аня, мне вчера презентовали коробку швейцарского первоклассного шоколада. Я собирался угощать им возможных девушек, но вам оно, кажется, нужнее.
Упертый все-таки мужик. Зевнуть не успеваю, как оказываюсь в огромном кресле— мешке в его кабинете. И на колени мне опускают пресловутую коробку.
И чайник начинает уютно шуметь.
Как отсюда сбежать?
А может...
Устала бегать...
– Простите, Борис Леонидович, боюсь, что вашим девушкам шоколада не останется. Мне нужны все ваши стратегические запасы, – произношу обреченно, понимая, что ноги не хотят никуда идти, да и вообще – больше всего я хочу пледик. Укутаться, согреться и уснуть. Лет на сто. Пока из памяти людей этот позор не сотрется и из интернета запись не удалится.
– Без проблем, – врач пожимает плечами и улыбается, – будем считать, что вы меня спасаете, Аня. Мне нельзя столько сладкого. А вы – молодая, красивая, вам можно! Угощайтесь. Только я хочу кое-что взамен?
– Что? – моя пасмурная натура вскидывается настороженно, чуть не иголки растопыривает.
– Расскажите, что у вас случилось. – просит Борис Леонидович, – на вас лица нет. А вы боец – это совершенно на вас не похоже.
Смотрю на него минуту, смотрю другую. Думаю.
Наконец пожимаю плечами.
В конце концов, какая разница? Об этом уже знает пара тысяч человек народу. Узнает еще один. И пусть после моего рассказа обеспокоенность в его глазах наверняка сменится брезгливостью. Пусть.
Я хотя бы выговорюсь.
К моему удивлению – рассказ не производит на Бориса Леонидовича грандиозного впечатления. Он не меняется в лице, просто слушает, а когда дело доходит до финала вчерашнего дня – достает из ящика стола серебряную гравированную фляжку.
– Вам ведь есть восемнадцать, Аня? – зыркает на меня испытующе, потом морщится, ловя себя на глупости. – Ну точно есть, вы же являетесь нашим клиентом. И контракт на вас оформлен.
– Ага, – без лишних слов и реверансов подставляю чашку под фляжку. Чай с коньяком сейчас – не такая и плохая идея.
– И что вы думаете? Это ваш профессор выложил ту запись? – осторожно спрашивает Борис Леонидович, когда я замолкаю и утыкаюсь в чашку, пытаясь утопить в ней моё горе. – Но зачем ему это?
– Эта запись... Она с самого первого моего выступления в образе космической принцессы, – неохотно поясняю, – именно на этом выступлении он оказался в клубе. Именно после него заказывал первый свой приват.
А на вопрос зачем я отвечать не хочу.
Он ведь...
Он ведь специально вчера удалил меня с поля, послал за Ленкой. Лишь бы глаза не мозолила, после отказа. А еще – это он сказал мне напоследок, что я пожалею.
Если вдуматься – это ведь звучит как угроза. Он защищал меня – да. Но ровно до той поры, пока я не дала ему понять, что не хочу продолжать с ним спать на текущих условиях. А потом...
А потом меня можно послать по его нужде, но когда я сама оказалась в сложной ситуации, он не приезжает.
У него дела.
А потом раскрывается тот секрет, который и знал-то только он. Для чего? Да хотя бы для того, чтобы все-таки вышвырнуть меня из универа. Почему бы и нет, если я ему глаза режу?
– Что вы будете делать дальше, полагаю, тоже лучше не спрашивать?
Да.
Лучше не спрашивать.
Потому что я понимаю, что себя перебороть надо, но сама идея, что придется возвращаться в университет, туда, где меня опозорили. Где все и каждый без зазрения совести будут тыкать в меня пальцами, слать похабные сообщения – а даже если сменю симку – просто перейдут на записочки.
Да и потом. Скандальное видео в группе университета с моим участием. Насколько сильно я хочу получить свой приказ на отчисление лично в руки? Да вообще не хочу.
Я понимаю – надо что-то делать, как-то двигаться дальше, хоть даже вещи из общаги забрать...Но прямо сейчас ресурса на это у меня нет. Совсем-совсем-совсем.
– Ладно, Аня, тогда давайте я буду тем, кто позволит лучу свету пробиться в ваш беспросветный мрак, – Борис Леонидович говорит это высокопарно, судя по всему – чтобы я лишний раз усмехнулась, хоть и через боль, – у меня для вас хорошие новости.
– В вашей клинике появились скидки для малоимущих и отчисленных студентов? – мрачно шучу, на сколько вообще хватает чувства юмора.
– Идемте, – Борис Леонидович поднимается, энергичный как кролик из рекламы типа-вечных батареек, – лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.
– Да я и на то, и на то согласна, – недоверчиво откликаюсь, но иду следом.
И все же он ужасно таинственен. И ведет меня куда-то по незнакомым мне закоулкам коридоров. Останавливается у совершенно незнакомой мне палаты с ужасно довольным видом. Смотрит на меня.
– Вы готовы, Аня?
– Я готова вас убить, Борис Леонидович, – тихо выдыхаю, потому что нервы ни к черту – устала я от сюрпризов.
– Не-е-ет, это неправильная готовность, – широко улыбается врач и распахивает передо мной дверь в палату.
Я захожу, ничего не понимая. А может быть – не смея верить. Лишь потом, когда я обозреваю обстановку, кучу мониторов и приборов, и... голову своей мамы на подушке, где-то на горизонте моей души и вправду начинает золотиться закатная кромка надежды.
А уж когда она, пусть и опутанная шлангами и проводами, приподнимает голову – я чудом не падаю в обморок.
Очнулась! Очнулась!
Моя мама вышла из комы!
– Не шевелись, только не шевелись, – произношу и понимаю, что уже сижу на краю маминой кровати и отчаянно сжимаю её тонкие пальцы. Боже. Все время её болезни так боялась этих прикосновений, потому что с каждой неделей мне казалось – мама все меньше принадлежит реальному миру. Кожа бледнела. Будто начала просвечивать сильнее. И сейчас у меня натуральное ощущение, что держу за руку призрака.
Мама не говорит, её лицо скрыто под кислородной маской – она все еще на искусственной вентиляции, видимо, легкие не справляются. Но её глаза, огромные, отчаянные...
Боже, я представляю, в каком состоянии она очнулась. Имея в голове последнее воспоминание почти годичной давности. Господи, мамочка...
Прижимаюсь щекой к её ладони, такой хрупкой, такой тонкой, и задыхаюсь от рвущегося наружу со слезами вместе бесконечного облегчения.
Живая, живая! И не в состоянии овоща, как я боялась – она проведет остаток своих дней, а по-настоящему живая! В сознании. Даже пытается шевелиться.
– Алина Сергеевна пришла в себя еще в ночь с субботы на воскресенье, – меж тем почти не скрывая гордости в голосе рассказывает Борис Леонидович, – у нас были основания для беспокойства, мы не стали отрывать вас от учебы до того, как проведем весь комплекс мероприятий по выводу пациента из комы. По всем показателям оказалось, что сегодня уже можно перевести вашу маму из реанимации в палату интенсивной терапии. Собирались сообщать уже сегодня, но вы пришли к нам сами!
– Насколько долгий возможен визит? – оборачиваюсь я к доктору. – Я точно её не переутомляю?
Мамины пальцы, слабые и тонкие, неожиданно настойчиво сжимаются на моем запястье.
– Кажется, она не хочет, чтобы вы уходили, Аня, – Борис Анатольевич улыбается мне обнадеживающе, – побудьте с ней, пока она не уснет.
Я торопливо зарываюсь в сумку Там еще с субботы лежит томик «Шестого дозора». Тот самый, который я маме читала.
– Смотри, – поднимаю книжку на уровень маминых глаз, – я его тебе читала. Ты помнишь?
Дурацкий вопрос. Человек только из комы вышел, а я...
А я пытаюсь делать хоть что-то кроме бессмысленных рыданий.
К моему удивлению, мама опускает веки на пару долгих секунд. Это выглядит как что-то вроде кивка. Где-то я читала, что больные, не имеющие сил двигаться, отвечают именно так – движением глазных яблок.
– Помнишь? Точно? Хочешь, сейчас почитаю?
Голос ломается и срывается от волнения. Я так переживала за неё! Я не хотела себе признаваться, но еще несколько месяцев назад потеряла надежду. Когда услышала, случайно пройдя мимо сестринской, их рассуждения на тему того, что человек, больше полугода пролежавший в коме, – уже вряд ли из неё выйдет, и таким бы лучше эвтаназию...
Я бы не согласилась, даже если бы эвтаназия была не запрещена у нас.
Хотя после услышанного и не находила в себе силы верить.
Мама снова надолго опускает веки. Это еще одно «да»?
– Зайдете ко мне после, – явно радуясь, что у него больше нет необходимости подтирать мои сопли, Борис Леонидович решает отчалить.
– Да, непременно зайду! – киваю торопливо. Не буду сейчас говорить – что я пока совершенно не представляю, куда мне уходить из клиники. В общагу идти не хочу. В универ – не посмею. К Попову – даже не подумаю.
Даже если он не причастен к публикации записи – хотя кто, кроме него, может быть к этому причастен – то сейчас он уже наверняка о ней знает. И даже не подумал меня набрать.
Пора принять как данность – чувство безопасности и защищенности, что я чувствовала рядом с ним, было самообманом. А настоящее – оно вот. Рядом с мамой.
Я открываю текст в том месте, где у меня торчит закладка. И начинаю.
Не уверена, что мама понимает, что я ей читаю, но кажется – мой голос служит для неё чем-то успокоительным. Она героично борется со сном – я вижу, какие усилия ей приходится прикладывать, чтобы хотя бы открыть глаза, которые так и норовят слипнуться, но спустя двадцать минут все-таки проигрывает своему состоянию.
Только я еще минут пять рядом с ней сижу, смотрю на бледное её лицо, на синюю венку, бодро бьющуюся на виске. Смакую этот момент чайной ложечкой, по капельке. Я... Я его заслужила. И я совершенно точно буду жить дальше благодаря ему. Потому что ей богу, ночью, самой в какой-то момент хотелось повеситься.
Но если я позволю себе такую слабость, что с мамой будет? Кто о ней позаботится?
Кроме меня просто некому.
Ну, не Вовчик же из тюрьмы будет счета на её лечение оплачивать.
– Ну вот, другое дело, – Борис Леонидович встречает меня приветливой усмешкой, – вот теперь я вас узнаю. Будем жить?
– Будем, куда мы денемся, – вздыхаю и устало падаю в сохранившее еще форму моей пятой точки кресло— мешок, – вот бы еще начать новую жизнь где-нибудь подальше от Москвы.
Замолкаю сама, потому что вопрос риторический, и мне надо подумать. Пока есть возможность думать, утопая в удобстве – надо пользоваться ситуацией.
После пары минут сосредоточенных, и увы – бесполезных размышлений, понимаю, что Борис Леонидович как-то очень подозрительно молчит. И задумчиво на меня таращится.
– Я вас задерживаю, да? – виновато вздыхаю и начинаю торопливо соскребать в себе силы, чтобы встать на ноги.
– Да нет, не в этом дело, – Борис Леонидович покачивает головой, – просто я думаю. Вы и вправду готовы рискнуть и уехать из города?
– Было бы чем рисковать, – улыбаюсь бледно, – мне не за что держаться. Я и так была на грани отчисления, сейчас меня точно выпрут. Из близких людей у меня только мама. Что, конечно, накладывает свой отпечаток. Куда я от неё?
– Можно уехать вместе с ней, – задумчиво замечает врач, откидываясь на спинку кресла.
– Как?
– В рамках оплаченного вами контракта на операцию входят и два месяца реабилитационных процедур. Наша клиника является частью целой сети, и мне недавно предложили рассмотреть идею перевода на должность заведующего санатория для больных, восстанавливающихся после выхода из комы. Под Петербургом. Если хотите, мы можем подготовить для вас дополнительное соглашение на перевод вашей мамы туда. Это достаточно далеко?
– Но не слишком ли рискованно? – спрашиваю я, нервно сковыривая заусенец. – Она только-только вышла из комы.
– Мы организуем перевозку самым бережным образом.
– Заманчиво, – выдыхаю, пытаясь унять гул тревоги в голове, – может, вы мне еще и работу предложите? Или у вас там даже утки выносят академики с двумя высшими образованиями?
– Ну, требования, конечно, высокие, – Борис Леонидович пожимает плечами, – но если вы умеете варить кофе и готовы в сжатые сроки усвоить базовые навыки секретаря-делопроизводителя, могу взять вас к себе помощницей. В обход конкурса, конечно. По знакомству.
– Почему? – вырывается из моей груди недоверчивое. – Почему вы предлагаете мне помощь? Чего вы хотите? Меня хотите? Я не собираюсь ни с кем спать, даже ради мамы.
Борис Леонидович вздыхает и меряет меня усталым невеселым взглядом.
– Я хочу помочь молодой девочке, которая и так тащит на себе слишком много, – медленно проговаривает он, – больше ничего я от вас не хочу, Аня. А насчет ваших подозрений – скорей я увлекусь вашей мамой, нежели вами. Она мне хотя бы по возрасту подходит. Но я понимаю вашу подозрительность. Вся она растет из того, что слишком долго вам приходилось выживать и нести на своих плечах непомерную ношу. Ну что? Вам нужно время на раздумья? Могу дать вам три дня, у самого осталось столько же времени. Я-то все решил, но могу подождать.
Молчу минуту, молчу вторую.
Встряхиваю головой.
– Не надо мне времени на раздумья. Я согласна уже сейчас.
Так просто рисковать, когда нечего терять. Моя жизнь сожжена дотла, рассыпалась в пепел. Хуже уже просто не может быть! Значит, я или толкнусь и выплыву, или...
Нет никаких «или»!
Будем выплывать!