Руки прочь, професор!

Анна

– У тебя совершенно нет мозгов, холера.

Меньше всего ожидаю услышать в эту секунду от него именно эти слова. И встретить этот взгляд – пронзительный, но абсолютно безжалостный. Без тени сочувствия.

А потом становится больно. И он оказывается внутри. Будто на части меня сейчас раздирает. И зажимает мне рот. Рот, в котором почему-то солоно.

Ничего как прежде уже не будет. И мое самоуважение сегодня сдохнет уже насовсем. Потому что сегодня я отчаялась окончательно. Сломалась. Сдалась. Пробила последнее дно.

Он во мне. Он во мне! Мой лютый враг, самый ненавистный для меня человек сейчас находится внутри меня. Его член там, медленно движется. А сам Попов смотрит в мое лицо своим холодным акульим взглядом. А еще, он мне за это заплатил. Какую-то совершенно ебанутую сумму. А мне… Мне просто жарко. Настолько, что я отталкиваю его руку ладонью, освобождая рот. Хватая губами воздух.

Господи, как же жарко. И безумно. И сдохнуть хочется.

Самое ужасное – мне не стыдно сейчас. Не противно. Думала – тошнить будет, если он ко мне хоть раз еще прикоснется.

Но нет, он касался, и казалось, что мое тело вновь и вновь ласкают молнии. Именно их жестокие, мучительные, но почему-то такие сладостные прикосновения достаются мне. И еще хотелось. Бесконечно…

Правда это было “до”. До того, как мучительная, но все же приятная истома сменилась этой болью. Болью, которую так сложно терпеть. Еще и молча.

– Смотри на меня, холера.

Желание покупателя – закон, да?

Что-то внутри сводит аж до крови. Ну а снаружи я открываю глаза на тихом рваном выдохе, совпавшем с еще одним вдумчивым толчком.

Бог мой, какой же он все-таки огромный… Я не смотрела, не хватило мне отваги, но по ощущениям – непонятно, почему еще член многоуважаемого профессора не проткнул меня насквозь.

И вот сейчас и его глаза нанизывают меня будто на невидимую нить. Темно-серые глаза, чьи радужки почти не видны из-за расширенных дыр-зрачков.

– Больно еще?

Киваю, не разжимая губ. Боюсь – что из них только крик и вылетит. И чуткая к громким звукам Марина Анатольевна придет и нас застукает.

– Так же?

Чуть дергаю подбородком из стороны в сторону. Боль и вправду медленно, но отступает на второй план. Я привыкла к боли. Не к такой. К боли от синяков – кулаки у моего братца всегда были тяжелые. К боли от отцовского ремня – он тоже никогда не отличался особой легкостью характера. К мышечной боли наконец. Два раза по будням я тренируюсь на пилоне по три часа к ряду. В субботу – четыре. После такого мышцы, разумеется, не рады моим пробуждениям с утра. Но именно поэтому сейчас я постепенно отстраняюсь от боли. Извлекаю из неё крупицы удовольствия. Хоть что-то…

Все происходит беззвучно.

Если до этого я еще пыталась огрызаться, а он – что-то говорил, сейчас – слов нет. Просто нет. Есть просто узкий темный пролет между книжными полками и беззвучный ритм неспешно ускоряющихся толчков.

Ни слова. Ни звука. Просто нельзя!

И глаза не закрыть – хищный взгляд мужчины, что сейчас лишает меня девственности, этого не позволяет.

Господи, какой же сильный. Я почти на весу. В его руках. Он меня держит. На себя надевает. К себе прижимает. Кожу на спине до боли стискивает.

– Дыши для меня, девочка, – требует голодным шепотом, – не можешь кончить – дыши.

Я не смогу. Рта раскрыть не смогу! Мне нужно хоть что-то, чтобы сдерживаться.

Кажется, он всегда от меня будет требовать слишком много. Все, что можно, и все, что нельзя – бонусом. Конечно. У него же олл-инклюзив. А я не могу в олл-инклюзив, я же ничего не могу. Это же мой гребаный первый раз…

Первый раз, который я представляла совершенно другим. Не знаю каким. Не таким…

Резкое движение члена внутри снова отдается болью, слепит, дробит мысли на куски. Попов с такой жесткостью вдалбливается в мое тело, что кажется – размазать меня хочет.

– Дыши, – это уже почти разъяренный рык. Попов умеет рычать почти что беззвучно, и от этого меня словно кипятком окатывает.

Дышать. Я должна. Сейчас должна. Для него…

Первый мой выдох – сквозь его пальцы, только чудом не стон. Потому что когда он двигается так резко, мне не удается справиться с болью.

Второй – более долгий, вдумчивый, потому что внезапно, вместе с воздухом из меня и боль вытекает. Становится проще. Особенно если о ней не думать. Если раствориться в этом моменте…

Что еще остается? Лично мне-то?

Он не шепчет мне сладких слов. Он вообще ничего мне не говорит. Так. Приказывает. Все что мне полагается, я ведь – купленный им товар…

Меня можно кусать в шею. Мять бесцеремонно. Раз за разом в меня вдалбливаться. Заставлять дышать.

А я…

А я дышу.

Вдох. Выдох. Вдох…

Ритм уже торопливый, Попов смотрит на часы и кривится.

– Придется нам ускориться, девочка, – шепчет и действительно ускоряется.

На самом деле – это хорошо. Мне кажется – он до дна меня опустошил. Уже почти. И с каждой секундой сил во мне остается все меньше. Долго я не выдержу. Долго – было позади. Сейчас – хочу финал. И получаю желаемое.

Выдох, выдох, выдох…

Перед глазами звездочки, в голове – кровавый туман, в ушах – только жадное дыхание Попова, который никак не может остановиться. Срывается. И толкается, толкается, толкается раскаленным своим членом в меня.

А потом замирает все… И агония моя заканчивается. И уже абсолютная, терпкая тишина окутывает нас с головой. А потом – я слышу звонок к началу пары. Каким-то краем затуманенного сознания.

Собирайся, Аня. Вставай, поднимайся, шагай, вот это все! Пора! Всем плевать на твою в кровь размазанную гордость. В конце концов, ты ведь это решение сама принимала.

Я осознаю, что прячу лицо в сгибе шеи Попова. Вдох за вдохом пробую на вкус солоноватый пряный запах его кожи. И его плоть во мне пульсирует и медленно слабеет. Его руки прижимают меня к мужскому телу, так тесно, что вдох сделать сложно. Будто решив меня допечь – мои руки цепляются в плечи Попова, как в спасительный островок надежности.

Вот что делает с тобой настоящая агония. Испытывая её, можно не одно дно пробить.

Когда я шевелюсь – клещи поповских рук смыкаются вокруг меня сильнее. Он будто требует от меня оставаться на месте. Без слов. Я вообще ничего от него не слышала с того самого момента, как он кончил. Только отрывистое дыхание человека только что пробежавшего не один десяток километров на предельной скорости.

– Звонок был, – тихо замечаю я, – если Марина Анатольевна вспомнит про меня, она придет напомнить про пару. Мне нужно успеть одеться.

Хриплый недовольный вздох обжигает мое ухо. И все же голос поповского рассудка соглашается с моим. Он ослабевает хватку. И его член покидает мое тело.

В этот момент я поневоле замираю, даже дыхание перехватывает. Но это затмение не длится долго. Я соскальзываю с подоконника, ощущая ноющую, болезненную пустоту там, где еще несколько минут назад был мужчина.

Ничего. Вытерплю. Главное – джинсы побыстрей надеть. Вот этими вот трясущимися руками.

Я нарочно не смотрю на Попова. Яснее некуда, что сейчас он меня уважать будет еще меньше, чем до этого. Или наоборот? Будет сильнее неуважать?

Да, пожалуй, так вернее.

Я застегиваю джинсы, поправляю блузку, замечаю размазанную кровь на подоконнике. Роюсь в рюкзаке, чтобы найти салфетки.

А он все стоит за моей спиной и молчит, молчит, молчит…

И чего ему надо? Все, гештальт закрыл, задорого причем, мог бы уже давно валить на все четыре стороны, приглядывать себе новую смазливую первокурсницу.

Движения, которыми я уничтожаю останки своей почившей девственности, становятся рваными и раздраженными.

Держи себя в руках, Аня! Ты ведь и сама понимаешь, что вот это вот – бессмысленное и вообще самое отвратительное, что ты можешь почувствовать.

Долго ждала, пока за спиной моей раздадутся шаги, только когда дожидаюсь – никакой радости не испытываю. Попов не спешит уходить, хотя ведь лекция сейчас у него тоже есть. У моего курса.

А ему – будто плевать. Он снова оказывается прямо за моей спиной. Опускает тяжелые ладони на мою талию. К себе прижимает.

– Какого хрена ты молчишь? Говори со мной, холера! – требует уже в голос.

Что я должна сказать, по его мнению? Расплакаться? Деньги ему вернуть?

– Оставьте отзыв о полученной услуге на сайте нашей компании, – едко откликаюсь, запихивая использованные салфетки в боковой карман рюкзака. Надеюсь, библиотекарша не заметит. Надо просто этим боком к ней не поворачиваться.

– Почему ты не сказала? – такой требовательный тон, будто я и вправду его обманула. Что, так задело отсутствие моего оргазма? Да не, навряд ли. Свое удовольствие он получил. Какое ему дело до моего вообще?

– Мы в расчете, – разворачиваюсь к нему лицом. Смотрю в глаза. В моей ситуации, наверное, так странно что-то из себя строить, но растекаться унылой лужей я почему-то не могу даже сейчас, – вы получили то, что хотели, я получила деньги. Все остальные мелочи – не важны по своей сути.

– Мы не в расчете, – рычит Попов понижая голос, надвигаясь на меня. Бог ты мой, да неужели он еще хочет?

– Что ж, – улыбаюсь криво, – возможно, если вы хотели от меня больше, чем один раз – вам стоило говорить об этом сразу? Тогда и моя цена была бы другой.

Сама не знаю, откуда во мне силы глядеть ему в лицо после всего произошедшего? Я ведь ненавижу его еще сильнее, чем раньше. Просто за то, кто он есть. Озабоченный мудак, охочий до молоденьких студенточек. Поправочка: Попов– красивый озабоченный мудак.

Мы могли бы вечно играть в эти гляделки, источая глубокую взаимную неприязнь друг к другу, но именно в эту минуту издалека доносится таки тяжелая поступь нашей Марины Анатольевны.

– Аня, Аня, – зовет она издалека, – ты что, звонок не слышала?

Попов вздрагивает, разворачивается в ту сторону, и я использую этот момент, чтобы проскочить уже наконец мимо него и пулей броситься вон из библиотеки. От него подальше.

– Ты ничего не нашла? – удивляется моим пустым рукам Марина Анатольевна, когда я пролетаю рядом с ней. Черт! Надо было хоть какой справочник взять, для убедительности.

– Не успела. Придется зайти в понедельник.

Наверное, стоит сразу лететь в аудиторию, чтобы оказаться там раньше Попова, чтобы никто из одногруппников даже не подумал, что опоздала на пару из-за того, что он трахал меня в библиотечном закутке, но…

Нет.

Все-таки нет.

Даже не соображая ничего, я влетаю в женский туалет, оказавшийся так близко, и только тут, заперевшись на все шпингалеты, позволяю себе бессильно сползти на корточки. Не плачу – нет сил.

Ну что, Аня, допрыгалась? Допрыгалась!

Но откуда же я знала, что он вот так запросто возьмет и переведет мне деньги? Я же нарочно загнула такую сумму, чтобы он просто охуел от моей наглости. А он…

Ну, теперь-то он точно будет считать меня шлюхой. Шлюхой, которая девственность за двести косарей продала.

Что ж…

Зато мой враг не предполагает, что на самом-то деле мне просто крышу снесло от его напора. От его горьковато-пьянящего мужского запаха. От… От него всего.

Я его хочу. Вот что я осознала, глядя в глаза Попова, когда он зажимал меня у подоконника. Так хочу – язык отнимается, ноги подкашиваются. Хочу того, кто домогался до моей подруги!

Хочу ли я, чтобы он осознал эту свою власть надо мной? Нет. Пусть он лучше шлюхой меня считает.