21. Конец
Свет постепенно исчезал. Тусклые аварийные лампы в шахте гасли одна за другой, кто-то выдёргивал их намеренно. Под ногами становилось всё влажнее, ступени — скользкими. Саша споткнулась, ухватилась за перила и зашипела от боли: кожа на ладони содрана, будто наждаком.
— Подожди, — выдохнула она, чувствуя, как воздух обжигает пересохшее горло. — Я не могу...
Софья обернулась. Лицо её расплылось в полутени — чуть уловимый свет, блики сырости на стенах, неясные линии скул и подбородка. Только глаза были по-настоящему видимы: яркие, полные того странного, неугасимого внутреннего света, который никакая темнота не могла поглотить.
— Дыши, — тихо сказала Софья, её голос, хриплый от долгого дыхания пылью и влажностью, звучал почти у самого уха. — Глубоко. Не глотай воздух — проводи его через себя. Сейчас будет уже ниже вентиляционный узел. Там легче.
Но легче не становилось. Проход сужался: стены, некогда ровные и широкие, теперь словно сдвигались всё ближе, оставляя лишь узкий просвет, в который нужно было протискиваться боком. Шаг за шагом, под тяжестью собственного тела, под гнетом страха, становившегося всё более материальным, Саша теряла силы.
И в какой-то момент, на одной из особенно крутых ступеней, она остановилась.
— Я не могу, — повторила она глухо.
Софья шагнула назад, встала рядом. Впервые за всё время — вплотную.
— Смотри на меня, — сказала Софья, и её голос, глухой, чуть срывающийся, был крепче любого приказа. — Только на меня. Не назад. Не вверх. Не в темноту. Слышишь?
Саша кивнула, как кукла, которую кто-то дернул за верёвочку.
— Это просто стены. Просто воздух. Он настоящий, он есть. И мы есть. Ты не одна. Я с тобой.
Она сказала это тихо, почти шёпотом, но в этом голосе не было паники. И было в этом что-то особенное: не сочувствие, которое унижает, не жалость, которая отдаляет, а уверенность, крепкая, как рука, которую подают, чтобы вытащить из пропасти. Уверенность в том, что даже здесь, среди угасающего света и вязкой темноты, существует точка опоры, и эта точка — человек рядом.
Этого оказалось достаточно.
Крючкова шагнула. Потом ещё. Она почти не слышала звуков — только своё дыхание и то, как иногда скрипит одежда у Софьи, когда та проверяет угол, держит пистолет, смотрит назад. Тишина уже не казалась безмолвной: она была полна шорохов, отголосков шагов, чужого присутствия.
— Это ловушка, да? — выдохнула Саша, когда тоннель немного расширился, позволив идти уже в полный рост.
— Да.
— Почему дала нам путь? — девушка всё ещё надеялась — на что-то, хоть на какую-то логику, на остаток порядочности.
— Чтобы мы пошли туда, где легче поймать, — сказала Кульгавая, не замедлив шага.
— И что теперь?
Софья задержала дыхание.
— Теперь станет труднее.
Она остановилась у перекрёстка. Перед ними было два пути: один — слабо освещённый, прямой, другой — узкий, с частично обрушенной аркой, пахнущий гнилой резиной и пылью.
— Они пойдут туда, — показала Саша на прямой.
— Именно, — кивнула Софья. — А мы сюда.
Она отодвинула кусок проволоки, спрятанный под тряпьём, и под ней оказался старый технический ход — обваленный, но ещё проходимый. Шли медленно, почти ползком. Мокрая пыль прилипала к коже, что-то хрустело под коленями.
— Там дальше... есть выход? — спросила Крючкова.
— Почти. Но не совсем.
— Не совсем — это что значит?
— Это значит, что на той стороне есть решётка. Я её срежу. Но нужно время.
Они добрались до конца. Металлическая стена с ржавой решёткой заслоняла путь. За спиной всё громче становились гулкие шаги: ещё далеко, но это уже было не безмолвие.
Софья опустилась рядом с решёткой. В руках был ржавый ломик, вытащенный несколькими ходами раньше из обвалившейся кладовки, и кусок крепкой арматуры с загнутым концом. Она вбила конец арматуры в стык между прутьями и стеной и, подставив лом под углом, начала тихо, без резких звуков, расшатывать металл.
— Если не успеем? — прошептала Саша, почти не дыша.
Софья медленно обернулась, всё ещё удерживая перекошенную арматуру, сжимая её так сильно, что костяшки на пальцах стали белыми, как у мертвеца. Она смотрела на Сашу долго, как будто отмеряя в её лице всё, что могло быть сказано, прежде чем отвести глаза.
— Если не успеем, — повторила она, — я стреляю первой.
— А я за тобой?
Софья посмотрела куда-то сквозь девушки.
— Если хочешь.
Саша кивнула. Её глаза не дрожали. Там была решимость — голая, сырая, без юности.
— Лучше так, — прошептала она. — Чем в их руки.
Шум в трубах стих. Осталось только глухое гудение города сверху — тяжёлое, вязкое, как кровь, движущаяся по венам чужого тела, в котором они прятались, словно паразиты. Кульгавая выпрямилась, откинула назад прядь волос, прилипших к влажной щеке, развернула карту — ту самую, что хранила больше года, перенося её из укрытия в укрытие, что ограничивалось ее клеткой. Карта была скомканная, влажная, тонкая, как старая простыня, на которой выспались десятки лет человеческого отчаяния. Линии на ней выцвели, краска стерлась, но Софья знала их наизусть: каждую трещину, каждый прогиб, каждую слепую развилку.
— Вот, смотри, — шёпотом сказала она, чтобы даже эхо не разнесло их слова по пустым ходам. — Вентканал на востоке. — Пальцем, обмотанным грязной тряпкой, чтобы не оставить кровавых пятен, она провела линию вдоль крошечных надписей. — Старая шахта. Не используется уже лет пятнадцать. Теоретически, за ней — выход к отстойнику. Там никто не ищет. Слишком далеко от маршрутов патрулей. Только...
— Только что?
— Только если они перекроют туннель до того, как мы дойдём, — мы в ловушке.
Крючкова промолчала. Она уже знала, что делать. Бессознательно — как будто тело само просчитало ход.
— Мы обманем их.
— Как?
Саша поднялась. Отряхнула плечи. Голос её стал другим — резким, быстрым, как у сержанта, каким она никогда официально не была.
— Оставим следы. Ведущие к тупику. Подложим фонарь. Кровь. Пусть они думают, что мы повернули туда. Там капает сверху — добавим шум, будто кто-то бежал. А сами — в вентиляцию. По животу, как крысы.
Софья взглянула на неё. И впервые за всё время в её лице промелькнуло что-то похожее на гордость.
— Ты точно хочешь?
Саша кивнула. Но потом — на секунду — замерла. Рядом был переход. Узкий, тёмный, с обрушившейся кладкой. Ветер гулял в нём, как в гробу. Оттуда пахло ржавчиной и плесенью. И чем-то ещё. Тьмой. Замкнутостью. Страхом.
— Там...
Софья сразу поняла. Она наклонилась, тронула её за плечо.
— Если ты не можешь — найдём другой путь.
— Нет, — выдохнула Саша. — Я могу. Я просто... дай секунду.
Она опустилась на корточки, почти уткнулась лбом в собственные колени, закрыла глаза, будто темнота за веками могла быть безопаснее той, что перед глазами. Сделала вдох. Потом другой. Но воздух был тяжёлым, как грязная вода в лёгких; с каждым вдохом он будто оставлял на стенках горла вязкий налёт безысходности.
Казалось, туннель сужался — не сразу, медленно, едва ощутимо, но неумолимо: стены ползли к ней, сантиметр за сантиметром, съедая пространство, выдавливая остатки воли. И шаг вперёд становился не просто трудным, а невозможным — чем-то за гранью физических усилий, чем-то, что уже не касалось ног или рук, только той тонкой ниточки внутри, которую, казалось, можно было оборвать одним неосторожным движением.
Софья села рядом. Молча. Прислонилась спиной к камню.
— Это пройдёт. Просто сиди со мной.
— Я не умею так... — выдохнула Саша, не открывая глаз. — Никогда не боялась. Даже когда били... даже в детстве. А тут — просто пустота. Как будто меня нет. Только стены и тьма.
Софья молчала. Слушала. И потом, в какой-то момент, так просто, без надрыва и слов, протянула руку и коснулась пальцев Саши. Пальцы были холодными — мёртвые, скользкие, чужие. Но она держала их терпеливо, нежно.
— Ты есть. Я чувствую. Вот — ты рядом.
Медленно, неуверенно, Крючкова сжала её руку в ответ.
— Всё, — прошептала Саша наконец. — Пошли.
И они пошли.
В полутьме спустились вниз — по треснувшим ступеням, через вонючие пролёты, где капала грязная вода. Они оставили следы: намеренно топтали пыль грубыми ботинками, сбросили старый фонарь, разбив его о камень так, чтобы внутренняя лампа продолжала мерцать, создавая иллюзию живого света. Саша развязала старую повязку на боку, откуда снова проступила кровь. Несколько капель — чётких, тёмных, матовых в полутьме — упали на пол. Их хватило бы, чтобы натолкнуть ищущих на ложный след.
Потом, не мешкая, они вернулись обратно — поднялись по смежной шахте, где когда-то шли провода для аварийной связи. Люк там был вровень со стеной — узкий, едва различимый в грубых бетонных плитах. Кульгавая подняла его одной рукой, другой придержала Сашу, которая уже заметно тяжело дышала от усилия и боли.
Когда люк опустился за их спинами, мир будто сжался ещё сильнее. Полная тьма. Пыль стояла толстой, неразделимой массой. Каждое движение срывалось глухим шорохом. Иногда под ладонями попадались осколки, застрявшие в старой бетоне: ржавые гвозди, куски проволоки, пластик от разрушенных кабелей.
Софья ползла первой. Одной рукой проверяя дорогу перед собой, другой, почти не глядя, тянула за собой Сашу, дыхание которой становилось всё более прерывистым. Иногда она останавливалась — на миг, на два — и Софья чувствовала, как её рука дрожит в её ладони. Но ни разу не отпустила.
Позади, внизу, загремели шаги. Команды отдавались вполголоса, приглушённые, но жесткие. «На нижний уровень. Они могли сменить направление». Кто-то ругался. Кто-то проверял замки и люки. Но никто — никто не смотрел вверх. Туда, где две маленькие тени уже пробирались по забытой системе, созданной когда-то для эвакуации рабочих, затем заброшенной.
— Тихо, — прошептала Софья, останавливаясь. — Слушай.
Их преследовали. Далеко позади, но по уровню — всё ближе. Кто-то догадался, что следы ложные. Но было уже поздно.
Выбравшись из шахты, они оказались в техническом коридоре, ведущем к старой ремонтной галерее. Она заканчивалась массивным дверным затвором, который по идее должен был быть заперт навечно. Но кто-то — может, десятилетия назад — вскрыл его, оставив механизм на блокировке. Софья отжала засов, дверь скрипнула.
— Почти, — выдохнула она.
Но как только ступили в следующий отсек — бетонный, круглый, с ржавыми вентиляторами — из темноты донёсся звук. Глухой, глубокий. Здание содрогнулось. Сначала еле заметно — вибрация в стенах, резкий холодный сквозняк. Затем — толчок. Стены пошли трещинами, сверху сыпалась пыль, гудел металл.
— Что это? — Саша остановилась, хватая воздух ртом. Глаза её метались, стараясь ухватить хоть какой-то опорный смысл в том, что происходило. — Землетрясение?
Софья прислонилась к стене, прижимая её к себе. Но в следующий миг всё качнулось сильнее. Гул нарастал.В глубине, за слоями бетона и железа, словно скрежетали шестерни, сходили с катушек тросы, ломались механизмы. Воздух нагревался. Давление росло.
— Это не земля, — выдохнула Саша, и в её голосе не было сомнений. — Это он. Это Макс. Он говорил, что взорвёт всё. Он... он это сделал.
Ещё один толчок — мощный, волной прошёл по полу. Где-то далеко, внизу, раздался хлопок, потом ещё. Взрывы шли серией, рвали коммуникации. Трубы срывались с креплений, искры сыпались с обрезанных кабелей. Комплекс начал рушиться.
— Быстрее, — крикнула Кульгавая, — беги!
Они метались по галерее, выискивая нужную дверь, ту, что вела наружу. Сверху сыпались куски бетона. Один ударил Крючкову по плечу, она вскрикнула, но продолжила двигаться, держась за руку Софьи.
Дверь заметили — в конце коридора, массивная, уже приоткрытая от разрушающей силы. За ней — сырой воздух, запах гари и весенней земли. Они почти выбрались.
И в тот момент, когда ступили на порог — земля под ногами ушла вниз. Вся громадная структура комплекса, как колосс на глиняных ногах, провалилась в себя. Взрыв подорвал центральные колонны, газы из нижних резервуаров вспыхнули огнём.
Софья прыгнула вперёд, накрывая Сашу. Над ними пролетели обломки — тяжёлый металл, куски бетона. Грохот сотрясал уши, воздух гудел, разрываясь. Мир на секунду стал ослепительно белым, а потом провалился в чёрную пустоту.
Они упали в грязь. Пыль заволокла небо. Гул стоял такой, что казалось — уши сейчас лопнут, и больше они никогда не услышат ни голоса, ни ветра, ни собственного дыхания. Мир превратился в слякотную, глухую массу серого цвета. Было трудно понять — где вверх, где низ, где вообще конец этой катастрофы.
Софья, тяжело переваливаясь через разбитые куски бетона, склонилась над Сашей. Та лежала на боку, жадно хватая ртом воздух, кашляя кровью и пылью. Грязь слипалась на её лице, затекала в уголки рта. Пальцы беспорядочно цепляли разрытую землю, как будто инстинкт тела всё ещё пытался найти опору там, где уже ничего не осталось.
Софья не думала. Она только чувствовала. Как тогда, в худшие дни, когда выживали не разумом, а телом. Она подтянула Сашу к себе и обняла, прикрывая собой.
Саша подняла голову. Лицо её было исполосовано мелкими порезами, кровь запеклась на скулах, ресницы слиплись от грязи и влаги. Она ничего не говорила. Только смотрела на эту безмолвную пустоту перед собой — так, как смотрят на что-то необратимое. Сначала в её взгляде было неверие, как у ребёнка, которому только что рассказали, что дома больше нет. Потом — усталое принятие.
— Мы... — начала Саша, и не смогла закончить.
Софья кивнула. Она смотрела на место, где ещё минуту назад был вход. Теперь — воронка. От комплекса не осталось ничего. Всё, что было под землёй, сгорело или ушло в провал.
Их не настигли. Их не поймали. Потому что те, кто шёл за ними, скорее всего, погибли под завалом.
Вокруг было пусто. Лес, проснувшийся после зимы, стоял немым свидетелем гибели чего-то огромного, уродливого и чуждого.
Саша уткнулась в её плечо, зарылась лбом в мокрую, пыльную ткань её куртки. Она дрожала, но не от страха. Страх ушёл. Страх остался под завалами, погребённый вместе с их прошлым. Это была дрожь освобождения — последняя, судорожная волна, которой тело прощается с кошмаром.
— Мы живы, — прошептала она, не отрываясь.
////
— ¡Apúrate, Cergey! ¡Te lo juro que te dejo atrás! — крик Оли разнёсся по лестнице, за ним — топот босых ног и стук чего-то тяжёлого об пол.
— ¡Mentira! ¡Nunca te atreverías! — ответил Сережа, выскочивший из ванной с зубной щёткой во рту, пятясь, будто отбиваясь.
Оля, уже в кроссовках, догоняла его с расчёской в руке, размахивая ею, как мечом.
— ¡Te peinaré! ¡Y lo sabes!
На кухне гремели тарелки. Саша, в старой серой футболке и мягких штанах, стояла у плиты, переворачивая яичницу. На столе уже стояли собранные наспех блюда: два варёных яйца, йогурты, бутерброды, печенье на бумажной салфетке и один тёмный, чуть подгоревший тост, который Саша всё ещё не решила — выбросить его или всё-таки оставить как свидетельство, что утро случилось не добрым.
Топот становился всё громче. Саша медленно обернулась в сторону лестницы и увидела, как Оля и Сережа ввалились в кухню, сбивая друг друга с пути. Оля первой налетела на дверной косяк, вслед за ней, оступаясь, выбежал Сережа. Зубная щётка вылетела у него изо рта, описав в воздухе замысловатую дугу, а Оля, не теряя ни секунды, вцепилась ему в волосы расчёской.
— ¡Habla español, tonto! — закричала она и резко дёрнула его за вихры.
— Ай! Саша! — взвыл Сережа, пытаясь вывернуться из захвата.
Крючкова подошла к ним и положила ладони на плечи, разом остановив эту суматошную карусель.
— У нас дома говорят по-русски. Даже когда вы несётесь, как стадо обезьян. Даже когда вы путаете зубную щётку с расчёской. Даже когда ты, Оля, опять собираешься в школу в пижамных штанах.
Оля нахмурилась, обиженно потупив взгляд.
— Но они же милые, — буркнула она себе под нос.
Саша наклонилась ниже, чтобы быть с ней на одном уровне.
— Милые штаны — это хорошо, — сказала она мягко. — Но ещё лучше — приличные.
В этот момент в дверях кухни появилась Софья. На ней был длинный светлый халат, волосы — ещё влажные, запах от неё — чистого мыла и запаха ее тела. Она встала в проёме и молча смотрела на всё это: Саша в центре утреннего хаоса, двое детей, спорящих на двух языках одновременно, и свет, проливающийся из окна.
— Ты давно встала? — спросила она.
— С пяти.
— Почему?
— Так получилось.
Софья улыбнулась. Саша поймала её взгляд, чуть приподняла брови и, обернувшись к детям, сказала негромко, но с той интонацией, за которой всегда стояла последняя черта:
— Скажи им, что испанский — это прекрасно, но сначала русский, а потом уже культура кабальеро.
Софья уселась за стол, взяла чашку, медленно сделала глоток и сказала:
— Deténganse un segundo, niños. Escuchen. En casa, hablamos en ruso. Pero si ya se olvidaron — podemos practicar de nuevo.
На мгновение повисла напряжённая тишина. Серёжа насупился, щеки у него налились краской. Он упрямо надулся, словно готовясь к долгой осаде.
— Es que... a veces se me escapan las palabras. Me salen solas, — пробурчал он, опуская глаза куда-то в угол стола.
— Вот и держи их при себе, — спокойно сказала Саша, пододвигая ему чашку с какао. — Тут не школа. Тут — наш дом. Наш язык.
Оля уселась рядом с Софьей, обняла её за плечо и вдруг на удивление тихо сказала:
— A mí me gusta cómo hablamos aquí. Aunque no todo el tiempo lo entiendo.
Саша села напротив, опершись локтями о стол, сложив ладони замком.
— И ничего. Мы тебе всё переведём.
Завтрак пошёл своим чередом. Шумно, неуклюже, но по-настоящему. Сережа, как всегда, что-то уронил: сначала ложку, потом кусок хлеба, потом сам себя почти свалил со стула, пытаясь дотянуться до варенья. Какао растекалось по столу маленькими коричневыми озёрами, и Саша, вздохнув, ловко подвинула ему салфетки.
Оля оживилась, жуя яичницу и одновременно пытаясь втолковать всем, что их учительница по истории «совсем ничего не понимает» и рассказывает «глупости» про древних римлян — что якобы те мылись в ванне только раз в месяц, а еду ели руками, сидя на полу. Она возмущалась, жестикулировала, переваливалась на стуле, обращаясь то к Софье, то к Саше, требуя поддержки.
Софья слушала, кивая с ленивой, добродушной улыбкой. Иногда уточняла, переспросив на испанском, иногда вставляла короткие, одобрительные реплики. Она держала чашку обеими руками, подносила её к лицу, вдыхала аромат, будто само тепло этой кухни было ей нужнее слов.
А Саша... Саша почти ничего не говорила. Она сидела, чуть откинувшись назад, опершись плечами о жёсткую спинку стула, и просто смотрела на них всех: на Серёжу, лихорадочно вытирающего стол рукавом; на Олю, которая, возмущённая несправедливостью истории, снова перескакивала на испанский, когда не хватало слов; на Софью, молча поддерживающую весь этот нескладный, но живой разговор.
Позже утренний покой рассыпался в суету: в коридоре пошли куртки, сапоги, рюкзаки, забытые пеналы и спешные поиски заколки, без которой Оля отказывалась выходить из дома. Сережа пытался напялить ботинки не на те ноги, упрямо борясь с ремешками и молниями. Карина с хмурым лицом пыталась понять, почему вдруг сегодня — пятница, а не четверг.
Саша сидела на лестнице, смотрела на это и, к своему удивлению, не злилась.
У двери стояла Кульгавая. В одной руке она держала связку ключей, другой поправляла воротник на шее Сережи.
— Всё? Готовы? — спросила она, обводя детей взглядом.
— Да! — хором, слаженно, ответили дети.
— Тогда поехали.
Саша поднялась с лестницы, подошла к ним. Она молча застегнула молнию на куртке Оли, подтянула ремешок на сапоге Сережи и обратила внимание на свою девушку. Софья стояла близко, ближе, чем обычно в такие утренние сборы. Она взяла Сашу за подбородок, легко невесомо повернула её лицо к себе и, не отводя взгляда, медленно поцеловала в лоб.
— Не забудь, что вечером ты свободна.
— Почему это? У меня встреча.
— Отмени, — повторила Софья, улыбаясь, но уже настойчиво. — Потому что у тебя будет сюрприз.
Крючкова скрестила руки на груди, будто защищаясь от этой внезапной напористости.
— Какой ещё сюрприз?
Софья пожала плечами, наигранно таинственно:
— Тайна. — Она наклонилась чуть ближе, почти касаясь лбом её лба. — Дети сегодня ночуют у друзей. Сережа — у Рубена. Оля — у этой... как её... Амалии. Мы будем вдвоём. И ты никаких планов не строишь. Слышишь?
Саша вздохнула, чувствуя, как сопротивление внутри неё медленно тает.
— То есть ты меня выгоняешь из собственной жизни на один вечер?
— Я тебя в неё возвращаю.
Саша задумалась. Стояла молча, слыша за спиной, как дети возятся с ботинками, шуршат пакетами, смеются. Потом кивнула:
— Хорошо. Только если там не свечи, лепестки и креветки.
— Не будет.
Саша улыбнулась, обняла её крепко, на секунду спрятала лицо у неё на плече.
— Езжайте.
Дверь хлопнула. За ней сразу стало тише.
Саша стояла у окна и смотрела, как они уходят. Софья — в темном пальто, с рюкзаком через плечо, слегка сутулясь, как всегда, когда не выспалась. Оля — вприпрыжку, с телефоном в руке, говорящая одновременно на двух языках. Сережа— с капюшоном, натянутым до бровей, притворяющийся, что не слушает, хотя ловит каждое слово.
Они прошли по тропинке, скрылись за кустами, и наступила тишина. Такая, какую Саша теперь умела принимать.
В прошлом она бы не выдержала — одна, в пустом доме, в котором только тиканье часов и шум за окном. Тогда бы она искала, чем себя занять, куда уйти, от чего отвлечься. Сейчас — могла просто стоять. Смотреть. Быть.
Она сделала кофе в той старой турке, которую Кульгавая привезла из России. Ходила по кухне босиком. Дом был прохладный: камень держал утреннюю свежесть. За окнами — апельсиновые деревья, чуть в стороне — низкие горы, над которыми уже вставало солнце.
Когда они только приехали, в первый раз, этот дом казался ей чужим. Софья тогда не скрывала скепсиса: хмуро осматривала облупленные стены, растрескавшиеся ступени лестницы, старые ставни, скрипевшие при ветре. И была права: дом стоял запертым долгие годы. После смерти матери Софьи ни родственников, ни наследников не объявилось, и здание, забытое, пошло с молотка, на аукцион.
Софья махнула рукой тогда. Деньги были, конечно, но не такие, чтобы покупать привидение.
А Саша, как это бывало у неё в трудные моменты, промолчала. Оставила идею в стороне, но не забыла. И когда через несколько месяцев — уже после всей той бури с бегством, дорогами, отчаянием — на их счету вдруг появились деньги, немалые, внезапно удвоенные за счёт старых накоплений и удачи, — Крючкова вернулась к разговору.
— А если я просто куплю его?
— Ты — что?
— Тот дом. Там и сад красивый.
Софья тогда молчала долго. Так долго, что Саша уже почти решила, что ответа не будет. Но потом Кульгавая просто кивнула. И когда, спустя недели суеты и оформления бумаг, они в первый раз открыли скрипучую дверь — Софья подошла к стене в коридоре, провела пальцами по шероховатой штукатурке и вдруг опустила голову. Слёзы потекли так легко, будто где-то глубоко был разлом, и он наконец дал слабину. Беззвучно. Тихо. Впервые при Саше.
С тех пор прошло восемь месяцев.
Дом дышал иначе. В нём пахло корицей, бумагой, детьми. Книги были повсюду. Платья, куртки, мятая обувь. В ванной на полу — игрушки, в прихожей — сушилка с бельём. Ничего безупречного. Но всё — живое.
Крючкова прошла вглубь. В гостиной валялись тетради. Сережа, должно быть, снова учил испанские глаголы, Оля — рисовала. На одной из страниц она увидела два силуэта: один с короткими волосами, другой — с косой. И надпись неровными, но старательными буквами: Casa. Nuestra casa.
Дом. Наш дом.
Саша села на диван. Закуталась в плед. Взяла чашку. И впервые за долгое время позволила себе ничего не делать.
Софья всё чаще уезжала в город — в языковой центр. Помогала там с адаптацией беженцев. Сначала ради денег: жизнь в Испании требовала расходов, о которых раньше они не задумывались. Потом — потому что работа стала ей важна.
Саша не спрашивала лишнего. Только однажды, когда они возвращались вместе вечером, услышала:
— Когда женщина из Чили рассказала, что у неё сына забрали и она теперь боится смотреть в зеркало — я поняла, что я могу просто сидеть рядом. И это уже помощь.
Крючкова тогда не ответила. Но запомнила.
Сама Саша не искала новой работы. Не рвалась в офисы, не перебирала вакансии, не суетилась. Она осталась на удалёнке, на той работе, что у неё была ещё до всей этой перемены. Оформляла отчёты, вела переписку, составляла проекты. Этого хватало: чтобы платить за счета, за еду, за школу, за обувь детям, которая казалась вечной статьёй расходов. Хватало — и на сад, который с каждым месяцем становился не просто их двором, а частью дома: здесь росли травы, цитрусовые, виноград.
И впервые за много лет у неё было время. Не украденное, не вырванное в стычках с обязанностями, не выжитое поздними ночами. А настоящее, её собственное. И, что было ещё новее — у неё было право тратить это время так, как она сама захочет.
Они взяли опекунство через юристов в Испании. Официально. Саша даже улыбалась на фотографиях — тех, что требовались для документов. Сережа потом сказал: «Ты улыбаешься, как будто мы не доставляем тебе проблем». Сестра ответила: «В тот день — не доставляли».
Отношения с Софьей стали другими. Софья изменилась первой. Саша это поняла не сразу. Только со временем заметила: Кульгавая стала иначе смотреть на неё — не как на хрупкую ценность, за которую страшно, и не как на пороховую бочку, которую опасно задеть. Просто — как на человека. С любовью, но без страха.
А потом изменилась и сама Крючкова. Перестала настораживаться от прикосновений. Перестала искать двойное дно в словах. Перестала думать, что каждая ласка — это прощание, каждая улыбка — последняя.
Теперь они делили обычные вещи. Настоящие, простые. Утренние сборы детей в школу: поспешные завтраки, потерянные тетрадки, нелепые споры о погоде. Вечерние походы в магазин. Мытьё посуды вдвоём. Сонную нежность перед сном, когда уже не нужно было ничего объяснять.
Саша знала: Софья любит запах свежевымытое белья, любит пить воду прямо из кувшина, закидывать ногу на ногу, читая. Знала, что Софья ненавидит, когда дверцы шкафов оставляют открытыми, и никогда не доедает корку у пиццы.
И Софья знала о ней всё: как Саша морщит нос, когда злится. Как замирает, когда слышит старую музыку. Как долго не может уснуть в новом месте. Как всерьёз боится громких звуков — и старается делать всё, чтобы таких звуков в доме не было.
////
Крючкова почти не двигалась весь вечер.
Она сидела на террасе, обернувшись пледом, босыми ногами на тёплой плитке. Солнце уже ушло за виноградники, воздух становился прозрачным, с лёгкой вечерней пылью, пахнущей горечью травы.
С утра Софья не присылала сообщений. Ни вопроса, ни намёка, ни звонка. Это было необычно. Она обычно держала всё под контролем: «выезжаю», «буду через час», «ты поела?». Но сегодня — тишина.
Саша несколько раз пыталась отвлечься: открывала книгу, потом снова закрывала; ходила по дому, невпопад переставляя вещи; случайно пролила чай на скатерть. Всё казалось медленным, вязким. Нервным, но не тревожным. Как ожидание перед вздохом.
Около девяти вечера дверь отворилась.
Саша не сразу подняла голову. Она слышала, как щёлкнул замок, как мягко втянулся в себя уплотнённый за день воздух прихожей. Шаги были знакомые, почти неслышные, такие, какими ходит человек, привыкший не тревожить пространство вокруг. Саша узнала их сразу. Не поднимая глаз, почувствовала: Софья вошла.
Она обернулась.
Софья стояла у порога — в тонком пальто, слегка приспущенном с одного плеча, с растрёпанными от ветра волосами, и в её облике было что-то тихое, почти домашнее, но не будничное. Она сняла пальто, повесила на крючок, стряхнула волосы с шеи. Потом шагнула ближе — до границы света, падающего от лампы над террасой.
— Замёрзла? — спросила Саша вполголоса.
Софья качнула головой. Она пахла улицей, пылью, далёким городом. И ещё чем-то свежим, простым — как ветви апельсинов после дождя.
Они не торопили друг друга вопросами, будто за день накопилось молчание, и его нужно было выпустить через прикосновение.
Софья протянула руку, положила ладонь на Сашино плечо. Наклонилась и коротко коснулась губами её щеки. Саша поднялась, плед соскользнул с её плеч. Она провела рукой по волосам Софьи — медленно, чуть дольше, чем требовало бы условное приветствие.
Софья улыбнулась краешком губ.
— Ты весь день ждала? — спросила она.
— Нет. — Саша сжала её пальцы. — Я занималась своими делами.
— Хорошо. Значит, я вовремя.
Они прошли на кухню. Софья поставила сумку на стол, присела на край стула, вытянула ноги. На ней было платье — тёмное, садящееся по фигуре так, что глаз не отвести. Утром она была в другой одежде.
Софья поправила волосы, посмотрела на Сашу снизу вверх.
— Ты готова?
Саша усмехнулась.
— Я даже не знаю, к чему.
Софья потянулась к сумке и достала небольшой плотный конверт. Дала его Саше, молча, будто вручала письмо, от которого отказываться нельзя.
Саша взяла его. Бумага была плотная, тёплая на ощупь. Она медленно вскрыла его.
Билеты.
Первые секунды она просто смотрела на них, не вчитываясь, позволяя глазам скользить по тяжёлому золотому тиснению, по непривычно плотной бумаге. Потом медленно, почти церемониально, провела пальцем по надписи.
Название места ничего ей не говорило. Но название концерта — заставило её замереть, а потом резко поднять глаза на Софью.
— Это... там?
— Да, — тихо сказала Софья.
Саша моргнула, проверяя, правильно ли поняла.
— Там, где... куда вообще не попасть?
Софья пожала плечами, едва заметно.
— Почти не попасть.
Саша перевела взгляд на тонкие прямоугольники бумаги, которые держала в руках. Небольшой зал, переоборудованный из старого винного склада, обросший в городе легендами и слухами. Место, куда почти не продавали билеты открыто, где не было афиш и рекламных вывесок. Лишь те, кто знал кого-то, кто знал кого-то ещё, могли однажды получить личное приглашение. Саша слышала о нём мельком — однажды, в разговоре с незнакомым испанцем в тёплом полупустом кафе, когда обсуждали музыку. Там играли для тех, кто умеет слышать не только ноты, но тишину между ними.
— Софья...
Софья сидела напротив спокойно. Она не прятала ни своей тихой, немного застенчивой улыбки, ни той светлой тревоги, что всегда живёт в человеке, который дарит что-то по-настоящему важное — такое, что трудно выразить словами, но легко понять сердцем.
— Ты правда это сделала? — спросила Саша, всё ещё держа в руках билеты, как нечто драгоценное.
Софья кивнула.
— Хотела сделать, — сказала она просто. — Для тебя.
Саша сжала билеты в пальцах, будто боялась уронить их или потерять. Она знала — такие вещи не покупаются деньгами, как не покупаются ни доверие, ни любовь, ни нежность. Они создаются, собираются по крупицам, как редкое сокровище.
— Это же стоит... — начала было она, но Софья мягко перебила её, не давая договорить:
— Саша, — перебила Кульгавая мягко, — если бы я могла показать тебе, сколько для меня стоит видеть тебя вот так... я бы показала.
Она встала, подошла ближе. Наклонилась, обняла Сашу за талию, прижалась лбом к её плечу.
— Всё, что ты должна сегодня сделать, — шепнула она, — это быть рядом. Слышать. Видеть. И помнить, что любой твой каприз я могу воплотить в реальность.
Саша положила билеты на стол и обняла её в ответ. Долго они стояли так, пока их дыхание не стало единым.
Наконец Саша выдохнула, отступила на шаг.
— Мне переодеться? — спросила она, улыбаясь почти ребёнком, немного растерянно.
Софья посмотрела на неё с той ясной теплотой, в которой исчезали все сомнения.
— Только если хочешь, — ответила она, так, что было понятно: переоденется Саша или нет — это не изменит главного, того, что в глаза Софьи она всегда будет самой красивой.
Саша кивнула и ушла в комнату. Она долго не стояла у зеркала, не перебирала одежду, не искала того, что "подойдёт" или что "лучше смотрится". Выбор был простым, почти интуитивным: светлая рубашка с мягкой тканью, чёрные брюки, волосы, собранные в свободный узел, чтобы не мешали. Никаких украшений — они казались лишними в этот вечер, где главное уже происходило без слов и лишних деталей.
Когда она вернулась, Софья сидела на краю дивана, склонившись вперёд, как будто в лёгкой задумчивости. Услышав её шаги, она подняла глаза, оценила взглядом, но ничего не сказала — просто поднялась и подошла ближе. Только взяла её за руку — и повела за собой.
Они вышли из дома в тёплый, пыльный вечер. Машина ждала у дороги. Саша села на пассажирское сиденье, чувствуя, как знакомый скрип сиденья растворяется в мягкой тишине. Софья заняла место за рулём, завела двигатель, и машина медленно тронулась вперёд.
Они ехали медленно, не торопясь. Дорога вилась вдоль виноградников, потом уходила вверх, к холмам, где дома становились реже, а воздух — чище, полнее запаха тёплой земли и прелой листвы.
Софья вела машину уверенно, но без привычной собранности, которая появлялась у неё, когда нужно было куда-то успеть. Казалось, время сегодня уступало место пространству, позволяя каждой секунде течь так, как ей хочется. Саша молчала, смотрела в окно — на рассыпанные по полям деревья, на ржавые заборы, на редкие огни, которые тянулись вдоль горизонта. Иногда она ловила на себе быстрый, но внимательный взгляд Софьи, но не оборачивалась — ей нравилось это молчание, лёгкое, как пауза между аккордами, когда смысл передаётся не словами, а самим присутствием.
— Мы опаздываем? — спросила Саша спустя какое-то время, когда дорога плавно пошла вверх. Они свернули с главной трассы на узкую ленту асфальта, которая вела куда-то вглубь холмов.
Софья чуть улыбнулась, не отрывая взгляда от дороги.
— Нет. Они начинают тогда, когда все приходят. Здесь время не диктуют.
Саша усмехнулась.
— Тогда это место нам подходит.
Когда они подъехали, место не выглядело особенно. Старое здание из камня, с облупленной штукатуркой, небольшой двор, освещённый несколькими фонарями. Перед входом — ничего: ни очереди, ни шума, ни рекламы. Только широкие тяжёлые двери из дерева, и у одной из них — человек в светлой рубашке и жилете, который кивнул им при виде билетов.
— Ты нервничаешь? — спросила Саша, повернув голову к Софье, ловя в полумраке её профиль.
— Нет, — ответила та, так же тихо, как и раньше. В её голосе было ровно столько искренности, чтобы поверить без оглядки. — Я просто очень хочу, чтобы тебе понравилось.
Саша сжала её пальцы чуть крепче, словно давая понять, что главное уже случилось — задолго до того, как они пересекут порог.
— Мне уже нравится, — произнесла она и улыбнулась.
Они вошли.
Внутри было темно и прохладно. Узкий коридор с толстыми каменными стенами выводил в небольшой зал. Потолок высоченный. Пол — выложенный плитами известняка. В углу — старая печь, неработающая, но от неё тянуло запахом старого дерева и золы. На стенах — ничего, только отблески огней от невидимых ламп.
В центре стояли стулья. Небольшой полукруг, два десятка мест, ровно столько, чтобы каждый, кто пришёл, чувствовал себя здесь не зрителем, а участником.
Люди уже начали собираться. Они входили по одному, иногда вдвоём, садились бесшумно, выбирая место без спешки. Кто-то сидел, опустив взгляд в колени, кто-то тихонько переговаривался — одними глазами, чуть заметными кивками, еле слышными словами.
Софья повела Сашу к их местам — во второй ряд, чуть сбоку, но так, что видно было всё. Они сели, не торопясь, обменялись коротким взглядом.
— Спасибо, — тихо сказала Саша, почти не слышно.
Софья только кивнула. Они сидели бок о бок. Плечо к плечу. Ничего не говоря.
Через несколько минут свет ещё приглушили. Открылась небольшая деревянная дверь в дальнем конце зала, и вошли музыканты. Пять женщин. Без микрофонов и усилителей.
Они встали в полукруг. Одна взяла гитару. Остальные замерли.
И началось.
Песня была на испанском. Но язык не имел значения — ни для них, ни, казалось, для всего зала. Всё важное было не в словах. Важное звучало в самом дыхании голосов, в переливах, в мелкой дрожи звуков, уходящих куда-то внутрь, туда, где переводов не требуется.
Саша почувствовала, как у неё сжались пальцы на коленях. Она не ожидала, что это будет так. Без громкости, без помпезности — только голос.
Игра шла долго — или казалась долгой, потому что время исчезло.
Когда последний аккорд затих, зал словно застыл. Ни шороха, ни вздоха. Будто все разом забыли, как это — дышать. И только через несколько мгновений, когда тишина стала почти невыносимой, начали подниматься аплодисменты.
Саша открыла глаза.
И увидела, что Софья смотрит на неё. Просто — смотрит. Так, как смотрят на человека, который стал частью тебя.
Саша улыбнулась — той тихой, усталой, но настоящей улыбкой, которая случается, когда понимаешь: всё правильно.
И Софья тоже улыбнулась. Только глазами.
Они вышли из старого винного зала, и ночь обрушилась на них мягкой тёплой волной — не пугающей, а обволакивающей. Небо было такое чёрное, что в нём казалось можно утонуть, если долго смотреть вверх. А звёзды висели низко, словно опирались на самые верхушки виноградников.
— Поехали? — спросила Софья, бросая короткий взгляд в сторону машины, стоявшей под деревьями.
Саша посмотрела на неё. И вдруг почувствовала, как легко и радостно что-то перевернулось в ней.
— Нет, — сказала она. — Давай пешком.
Софья усмехнулась, не удивившись.
— Дом далеко, — заметила она.
Саша только пожала плечами, словно это ничего не меняло.
— Зато ночь длинная.
Они пошли.
Сначала молча. Потом стали переговариваться вполголоса. О чём — не важно: про цвет винограда, про собаку, которая где-то вдали тявкала беззлобно, про светлячков, которых, может быть, уже и не бывает, но Саша утверждала, что видела одного на прошлой неделе.
Шли по узкой дороге, где гравий шуршал под ногами. Дорога была старая, неровная, местами почти исчезавшая в кустах. Софья шла чуть впереди, огибая ямки, Саша — вприпрыжку за ней, иногда нарочно задевая плечо, чтобы вывести из равновесия.
— Осторожно, — говорила Софья, смеясь.
Когда они пересекли заросли старого инжира, чьи низкие ветви почти касались макушек, Саша вдруг остановилась, прижав ладонь ко лбу козырьком, будто высматривая горизонт.
— А давай наперегонки? — предложила она, в глазах плясали искры вызова.
— Куда? — спросила Софья, чуть улыбаясь.
— Да всё равно куда. — Саша махнула рукой. — Вон до того фонаря.
Фонарь стоял далеко, чуть мерцая среди кустов.
Софья прищурилась, оценивая расстояние и прикидывая свои силы. Легкая ухмылка тронула её губы.
— Ладно. Но я не дам тебе форы, — предупредила она.
— Никогда и не просила, — ответила Саша и без предупреждения сорвалась с места.
Софья, рассмеявшись, кинулась за ней.
Они бежали, как дети, захлёбываясь в смехе и дыхании. Дорога плясала под ногами, кусты цеплялись за одежду, ветер срывал волосы с лица.
Саша добежала первой. Уперлась руками в колени, дышала часто, смеясь.
Софья догнала её через несколько ударов сердца. Остановилась рядом, схватившись за бок и пытаясь отдышаться.
— Ты жульничала! — сказала она, хватая воздух.
— Я — стратег, — парировала Саша, выпрямившись и откинув назад мокрые от пота волосы.
Они стояли под фонарём, который тихо гудел, окружённый роем ночных мотыльков.
Софья шагнула ближе. Наклонилась.
— Ты знаешь, что выглядишь сейчас... — начала она.
— Да, знаю, — перебила Саша. — Ужасно.
— Нет, — тихо, почти шёпотом сказала Софья. — Красиво. Невообразимо.
И в этих двух словах было всё: и усталость прожитых лет, и чудо сегодняшней ночи, и та лёгкость, которая приходит только к тем, кто умеет отпускать прошлое.
Саша стояла, словно приросшая к земле. Она даже не моргала — только губы её едва заметно дрогнули. Внутри что-то будто болезненно защемило, переполняя грудь. И Софья, не спрашивая, не торопясь, коснулась их своими. Саша замерла на секунду, а потом сама потянулась вперёд. Пальцы её скользнули по запястью Софьи, нашли её ладонь, переплелись с ней крепко, будто боялись снова потерять.
Когда они отстранились — медленно, нехотя — Саша держала лицо Софьи в ладонях, будто боялась, что если уберёт руки, всё исчезнет.
— Прости, — выдохнула она. — Я... я не знаю, как остановиться.
Софья усмехнулась краешком губ.
— И не надо.
Она снова наклонилась, уткнулась носом в её шею, в волосы, в запах дома, дороги, в запах самой Саши — горьковатый, свежий, настоящий. И Саша стояла, обняв её за плечи, впитывая в себя эту близость, так простую и такую долгожданную.
Они молчали. Сколько — было трудно сказать. Минуту, две, может, целую маленькую вечность.
Потом Саша отстранилась и взяла Софью за руку.
— Пошли, — сказала она, и голос её был чуть хриплый от эмоций. — Дом близко.
///
Они влетели в дом, едва успев захлопнуть за собой дверь. Смех Саши, сорвавшийся с её губ, был звонким, горячим, будто раскатывался по стенам и отдавался в полу. Софья прижала её к косяку входной двери, сминая тонкую ткань рубашки под пальцами, целовала её так, будто боялась потерять дыхание.Её пальцы с жадностью скользили вдоль бёдер Саши, поднимались выше по талии, обрисовывали её контуры через тонкую ткань.
Саша засмеялась сквозь поцелуй — вибрацией в груди. Провела ладонью по спине Кульгавой, ощущая, как та дрожит под её прикосновением. Потом запустила пальцы в волосы — безжалостно, жадно — и потянула её к себе ещё ближе, будто между ними всё ещё оставалась недопустимая щель.
— С ума сошла, — выдохнула она, прерывая поцелуй короткими вздохами, сбивчивыми словами.
— Ты первая начала, — прошептала Софья в ответ, снова накрывая её губы своими. И тут же — касания к щекам, к скуле, к шее, скользящие быстрые поцелуи, от которых у Саши перехватывало дыхание.
Они почти вслепую пробрались через прихожую, не выпуская друг друга из рук. Натыкались на стены, с глухим стуком задевая локтями мебель, едва удерживая равновесие. Дом вдруг стал казаться крошечным — слишком тесным для той волны страсти, которая захлестнула их. Словно воздух сам был наэлектризован их дыханием, их движениями, их смехом, который то и дело срывался у обеих, заставляя снова и снова прерывать поцелуи.
Когда добрались до лестницы, Саша резко обернулась. Ловко развернув Софью, она прижала её к перилам. Деревянные балясины скрипнули, но ни одна из них не обратила на это внимания.
Их губы снова слились в поцелуе — глубоком, яростном, будто они пытались выпить друг друга до дна.
Софья стянула с Крючковой рубашку, и та только коротко фыркнула, швыряя её куда-то за спину.
— Потеряем всё по дороге, — выдохнула Софья, когда Саша снова вцепилась в неё губами.
— Плевать, — хрипло ответила Саша.
В спальне было темно. Приоткрытое окно впускало внутрь серебристую нить лунного света, которая пересекала кровать, мягко освещая разметавшееся покрывало, подушки, лёгкий хаос.
Они рухнули на кровать, увлекая за собой покрывало, сминая простыни. Софья медленно опустилась сверху на Сашу, ловя каждую её реакцию, каждый трепет под собой. Одной рукой она опиралась о матрас, чувствуя под ладонью его лёгкую шероховатость, другой — почти лениво, с нарочитой неторопливостью — вела пальцами по линии её лица, обрисовывая скулу, опускаясь ниже — к шее, к выступу ключиц.
Кожа Саши под её пальцами была горячей, трепетной, будто каждая её клеточка откликалась на эти невинные прикосновения с безмолвной мольбой о большем. Саша выгнулась навстречу, прижимаясь к ней.
Софья наклонялась ниже, дразня её — намеренно двигала бедрами, не позволяя Саше снять с неё последнее тонкое бельё. Их тела скользили друг о друга, рождая трение, заставляя их стонать в полутьме.
— Не провоцируй меня, — прохрипела Саша, срываясь с едва сдерживаемого терпения.
Резким, но не грубым движением она перевернула Софью на спину, прижимая её к мягкой поверхности кровати.
Саша быстро, почти не церемонясь, стянула с неё остатки одежды, освобождая перед собой бледную, дрожащую от напряжения плоть. Глаза её горели в темноте — голодом, любовью, чем-то почти первобытным.
Не дав Софье ни секунды передышки, Саша наклонилась и вцепилась зубами во внутреннюю сторону её бедра — в качестве мести. Кульгавая вздрогнула, всхлипнула, сжала в пальцах простыню.
Саша подняла глаза, скользнула ими вверх, к лицу Софьи. И, встретившись взглядом с её затуманенными от желания глазами, медленно двинулась ниже — туда, где пульсировало, где взывало о прикосновении.
Она прильнула к ней языком. Когда она сомкнула губы вокруг клитора и начала нежно, но целенаправленно сосать его, Софья вскрикнула, запрокинув голову. Её руки вцепились в простынь, ногти оставили борозды на ткани. Весь её мир вспыхнул яркими красками, рассыпался сотнями искр где-то за закрытыми веками. Она чувствовала, как всё внутри переворачивается, перетекает, как мир вокруг теряет очертания, обретая вместо этого новые, непостижимые грани.
— Софа, ты сейчас так возбуждаешь.
Софья не успела прийти в себя от первой волны наслаждения, как Саша вновь захватила её — но теперь уже не языком. Она осторожно ввела в неё пальцы, ища нужную точку. И когда её пальцы нашли нужное место — Кульгавая почти вскрикнула от остроты ощущения.
Саша, не давая ей ни секунды ускользнуть, наклонилась и поймала её губы в поцелуй, впитывая в себя каждый её стон, каждый прерывистый вздох. Она целовала её жадно, горячо, будто стараясь разделить с ней этот миг до последнего дыхания. И Софья отвечала ей, вцепившись в неё руками, срываясь голосом, забывая себя в этом поцелуе.
В какой-то момент Софья уже не различала, где заканчивается её тело и начинается Сашино.
Оргазмы накрывали её волнами, одна за другой, смывая остатки разума, стирая время.
Саша не могла насытиться ею — ни её голосом, ни её телом, ни её стонами. Они тонули в этом безумии вдвоём.
////
Они лежали под скомканным пледом. Тела их касались друг друга везде: ногами, коленями, ступнями, руками. Ладони, забыв о страхах и гордости, нашли себе пристанище на груди друг у друга — и замирали там, ощущая биение сердец.
Крючкова слушала, как ровно и спокойно бьётся сердце Софьи.
— Я тебя люблю, — выдохнула она, сама испугавшись силы этих трёх слов.
Софья улыбнулась, ведь давно знала это.
— И я люблю тебя.
И их пальцы сплелись ещё крепче.
День кончился. Ночь приняла в свои широкие, тёплые руки. И в этой тишине, где казалось, уже нечему было происходить, Саше вдруг вспомнился тот разговор.
Машина, старое шоссе, запах горячего асфальта и пыли. Софья за рулём — упрямая, сосредоточенная. И её слова, вылетевшие тогда почти раздражённо:
"Я вообще не считаю нужным привязываться. Никто не проходил со мной второй круг."
А потом — её собственный ответ, сказанный небрежно, шуткой:
"Рано или поздно кто-то пройдёт."
Тогда это было игрой. Перекидыванием острых слов между двумя осторожными, недоверчивыми людьми, ещё не готовыми признать — как глубоко под кожу друг другу уже врезались.
Саша улыбнулась, не открывая глаз. Улыбнулась себе, ей, всему тому пути, который незаметно, шаг за шагом, привёл их сюда — в эту ночь, в этот бесконечно тихий покой, где не существовало ни старых страхов, ни холодного устава, ни надёжных оправданий.