Глава 7
Анита Хейзел
Мои шаги звучали монотонно в угрюмом молчании коридоров. Издали доносился звук фортепиано, скорее всего миссис Сибил заставила играть свою служанку Мэделин или обучалась сама. За все мои тринадцать лет жизни в этом поместье она сменила больше дюжины учителей, обвиняя их в некомпетентности, ведь дама за столько уроков не могла обучиться нотам. Я тихонько кралась в сторону дверей кухни, прижимая к груди, похищенный вчера оттуда поднос. Серебро отражало свет торшеров, немного ослепляя.
Особняк О'Кеннет был выполнен в стиле фахверк из белого и коричного кирпича. Черепичная крыша перекликалась с грубостью кованых перил, что находили отражение в деревянной резьбе внутри. Подошва моих тапочек заставляла половицы поскрипывать, будто сам дом стонал от своей старинности. Это западное крыло, в котором находилась столовая, кухня и нижние этажи прислуги, было возведено еще много лет назад, во времена королей.
Мистер Эрнест заставлял меня учить историю их рода, говоря, что однажды я стану частью великого механизма. До сих пор при мысли о нем в груди тяжелело. Наверное, я больше скорбела не по человеку, а самому факту смерти. Это же правильно: плакать, когда кто-то уходит их жизни. Даже, если он такой человек, как О'Кеннет старший.
В моем детстве после аварии не было сказок, пожеланий спокойной ночи или чего-то теплого. Он и Сибил просто позволяли жить рядом с ними, оплачивали обучение и мои прихоти, а потому уже за это я была благодарна. Все же могло выйти иначе? Приют, одиночество, страх. Благодаря им всем я прожила потерю родителей и части себя. Да, сидя в одинокой комнате в окружении игрушек, да, с нянями и воспитателями, но все могло быть куда хуже.
Дойдя до конца коридора, я толкнула двустворчатую деревянную дверь, прежде чем зайти заглядывая внутрь. Помещение кухни сияло люстрами и лампочками вытяжки над потолком. Из персонала никого не было – во время после ужина здесь всегда пустовало. Кто-то сновал на верху, убирая столы, а кто-то разъезжался по домам в ближнюю деревню. О'Кеннет – это не только алкогольные заводы, но и фермы в окрестностях Нол. Большинство персонала жило именно там. Людей всегда привлекает удобство и практичность.
Я осторожно опустила черную металлическую ручку, слыша за спиной щелчок замка. Этот звук эхом прошелся по комнате, заставляя вжать голову в плечи. Я прошла к кухонному островку, положила на него поднос и принялась осматриваться в поисках своей добычи. Повсюду летал запах вареных овощей и вяленого мяса. Если присмотреться, можно было заметить небольшую струю пара из кастрюль на плите. Я сняла полотенце с хлебной корзинки и положила себе две сдобные булочки, представляя, что сказала бы миссис Сибил на это. Она была помешана на здоровом образе жизни и заботах о фигуре. Запрещала сладкое, жаренное, печенное. Помню, как в детстве, на городской ярмарке, облизывалась на запахи чего-то жирного и пряного. Юджин тогда брал меня за руку, подходил к продовольственной точке и покупал чего-то вредного.
Все мои хорошие воспоминания связаны с ним. Я улыбнулась и достала из нижних полок холодильника грозди уже мытого винограда. На тачке, что выкатывалась к завтракам, все еще лежали блюдца. Я забрала одно из них, отыскала сыр, наложила себе и осторожно сервировала поднос, обдумывая, как бы унести его.
При виде вкусностей желудок урчал, а рот наполнялся слюнками.
— Мисс Анита, вы опять не пришли к ужину? — насмешливый голос заставил вздрогнуть.
Я быстро проглотила ягоду, которую только что успела туда поместить, и резко обернулась на голос. Миссис Хемптон – штатный повар – вытирала руки о передник, смотря на меня. У нее были черные с проседью волосы, сейчас спрятанные под белой кепкой.
— Я задержалась в мастерской и решила уже не спускаться. Сибил не любит опоздания, так что лучше я умру с голода, чем послушаю ее нотацию.
Женщина добродушно кивнула моим словам и осмотрела еду, которую я нашла. Она поджала губу, отвернулась к тумбочкам, открывая самую верхнюю, и протянула мне пиалку шоколадных конфет, присыпанных сахарной пудрой.
— Приготовила сегодня Юджину. Вы же знаете, как он любит сладкое. Он еще мальчиком таскал не приготовленную помаду, а потом лежал с больным животом, — я счастливо приняла угощения, ставя его поверх сыра.
— Спасибо большое, — моя улыбка заставила ее рассмеяться.
Хемптон перекинула полотенце через плечо и устало присела на стул.
— У меня еще есть парное молоко. Сегодня привезли с фермы. Я заказала пару литров козьего, мистер Дезмонд должен почтить нас своим присутствием. Вряд ли он в Америке поест своего любимого омлета.
Упоминание о бывшем женихе осело горечью на губах. Я опустила глаза на свои измазанные краской руки, невольно трогая помолвочное кольцо. Мне было тяжело отпустить его. Три года я жила с мыслью принадлежности ему. Это сложно объяснить, но мысль о том, что Дез у меня есть, помогала дышать. Я не была целой, после аварии не была, а он стал моей половинкой.
Если чувства к нему не любовь, значит, любить по-настоящему мне не хотелось, ведь это значило еще большую тоску.
— Америка не заменит ему дом, — продолжала повар, наливая мне из графина в стакан.
— Дом там, где нас любят. В Чикаго его любимая, а значит, он счастлив, — тихо прошептала я, будто эти слова могли успокоить меня.
— Но разве с вами ему бы не было хорошо? Не принижайте себя, Анита. Вы очень хороши...
— Значит, не достаточно.
Мне было семнадцать, когда Эрнест рассказал о завещании и воле родителей оставить мне состояние только после брака. Честно говоря, я до сих пор не могла понять мотивов отца. Он считал меня достаточно глупой, для того, чтобы сама всем распоряжалась? Или просто хотел, чтобы рядом был тот, кто позаботится обо мне?
— Доброго вечера, миссис Хемптон, — быстро проговорила я, прижимая к груди поднос.
На ресницах заколыхались слезы. Казалось, я уже выплакала все свое разочарование, но пустота внутри давила, рождая новые сожаления. Все могло быть иначе. Дезмонд занимался бы поместьем, я была бы его женой, продолжала учебу и, может, принимала мысль скорого рождения наших детей. Делала бы все то, с чем смирилась. Да, мои чувства были смиренностью. Я приняла его, нашу разницу в возрасте и помолвку, но он не сделал ничего из этого.
Дез никогда ничего не делал для меня. Редко приезжал, не часто звонил и терпеливо выслушивал, не желал «доброго утра» и всего того, что должны делать жених и невеста. Наверное, изначально все было обречено? Я никогда его не интересовала, и все мои старания разбивались о недоступность его айсберга.
Все так же тихо я вернулась в мастерскую, прячась в тени особняка. Он всегда был светлым. Бежевая мебель гостиной, белые обои и панели, но мрачность нелюбви и несчастий угнетали его, как и всякого живущего здесь.
Я поставила еду на чистое место от краски и прочих принадлежностей, втягивая носом запах сыра, перемешанного с ацетоном. Стоило зайти сюда, летняя вечерняя прохлада объяла голые участки тела, проникая даже сквозь хлопок сарафана. Я подошла к распахнутым дверям, закрывая их. Стеклянные створки сомкнулись, отделяя патио от части моего уюта. Я любила это место, даже больше чем спальню и конюшню. Я буду скучать по нему, когда уеду в Лас-Вегас.
На часах было ближе к девяти вечера. Я глотнула молока и принялась расставлять чистый холст на мольберт. Юджин всегда любил задерживаться, поэтому его «приду к восьми вечера» означало «опоздаю на целый час». Я успела поесть и развести краски, немного прибраться и вымыть стул для позирования. Хотя выпачкаться в акварель никогда не пугало его. Он любил драму, разыгрывая спектакль даже из пятнышка на брюках.
Без стука дверь мастерской распахнулась, впуская легкий сквозняк и запах сигаретного дыма.
— Каюсь, милая Анита, я опоздал. Виною тому стали пробки Дублина и... — я глянула через плечо, рассматривая О'Кеннета. Как всегда неряшливая рубашка, сброшенный пиджак, что висел на изгибе его локтя и эта дьявольская усмешка, за симпатию к которой я извинялась сегодня перед Господом. — Этот чудесный букет тюльпанов.
Юджин вынул из-за спины небольшую охапку цветов, протягивая мне. Я сдержала стон умиления, чувствуя, как щеки отливают пунцом в тон лепесткам. Сократив между нами расстояние, я остановилась буквально в паре шагов от него и приняла подарок. Только он всегда дарил мне цветы. Дезмонд предпочитал брильянты или какой-нибудь дизайнерский шарфик, но мне не нравилось это. Я любила природу, а об этом помнил лишь один мужчина.
— Они очень красивые, — пропела я, зарываясь носом в самую сердцевину.
— Я же заслужил за это объятия? — туман его глаз пронзили искры.
Прижимая букет к груди, я нырнула в омут его аромата, соприкасаясь лбом с чистой рубашкой. Юджин сомкнул руки на моей талии, почти касаясь – он всегда был аккуратен и нежен - теряя свое дыхание в макушке. Его тело было таким горячим. Он согрел меня, как пламя камина, отправляя по телу приятные волны уюта. Оказавшись рядом с ним, я сразу вспомнила детство и ту беззаботность, которая витала вокруг нас. Это было удивительно.
— У тебя был плохой день? — прошептала я, слыша тяжелые, ускоряющиеся толчки его сердца.
— Нет плохих дней, есть лишь дерьмовые события, — хохотнул приятель, все еще не собираясь меня отпускать. Его губы касались волос, отчего я не только услышала фразу, но и почувствовала ее.
— Тебе не нравится здесь, — догадалась я, спустя пару минут, все же отстраняясь.
Примятые бутоны цветов напомнили о непочтительной близости. Наверное, это было слишком откровенно для друзей?
— Мне нравится везде, где ты, Анита, — выдохнул Юджин, проходя к застекленной стене.
Я отыскала среди сосудов, хоть что-то похожее на вазу, наполнила емкость водой из небольшого проведенного крана и уместила туда цветы. Они явно были из клумбы поместья. Об этом говорили сорванные стебли и запах удобрений садовника.
— Мне нужно раздеваться для портрета? — принялся дурачиться Юджин. — Ню? Снять рубашку? Или, может, ты предпочитаешь полностью оголенных натурщиц? Я буду твоей натурщицей, Анита.
Ради всего святого.
Я неловко обернулась к нему, отчаянно боясь застать уже раздетого О'Кеннета, который с обворожительной улыбкой и невозмутимостью демонстрировал бы свои достоинства. Господи.
— Юджин, чтобы замолить твои грехи не хватит исповедей тысячи святых!
Он рассмеялся и кивнул:
— Я такой грешный, Ани. Нарушил все заповеди церкви. Это очень плохо, да? Я плохой? — его тон заставлял руки трястись. Я разложила перед собой карандаши и тюбики с краской, пытаясь успокоить сбившееся дыхание, но он все продолжал: — Как ты думаешь, что привлекает свет?
— Такая же чистота, — солгала я, облизывая губы.
— Нет, милая. Тьма. Лучше совершать грехи с тем, кто не осудит, а покажет, как правильно это делать.
Мужчина проследил за движением моего языка и шумно вздохнул. Его зрачки расширились, выпуская демонов, что заострили черты, сейчас, в тени ночи, казавшиеся особенно притягательными. Он был очень красивым, как и все, кто родился с фамилией О'Кеннет. Это передалось и Дезмонду, черты которого проступали на лице брата. Я заморгала, пытаясь избавиться от пелены.
— Что такое «грех» в твоем понимании? — Юджин достал пачку сигарет, щелкнул зажигалкой, поджигая ее кончик, и вопросительно выгнул бровь.
Я взяла в руки карандаш, делая первые засечки на холсте. В голове творилась сумятица – так быстро и лихорадочно кружили мысли. Я не могла понять причину своего замешательства. Меня то бросало в жар, то в холод, потому что его речи были так двусмысленны.
Это смущало.
— То, что запрещает церковь и вера, — одними губами выговорила я, бросая глаза на его профиль, чтобы сделать правильный контур.
Как бы Юджин не был вздорен, он умело позировал, хоть и курил, наполняя мастерскую своим ароматом, улыбался и просто дразнил меня.
— Анита, так не интересно, — протянул он, заставляя мои брови съехаться на переносице. — Расскажи мне о том, что нельзя делать.
Я выглянула из-за художественной стойки, ловя его насмешливый взгляд. Вот, чего он добивался? Юджин хочет, чтобы я струсила и сдалась, оставляя ему место для шуток. Я сильнее сжала пальцами карандаш, принимаясь перечислять:
— Гордыня, жадность, ложь, чревоугодие...
Мой голос опасно балансировал, как ваза на краю стола. В любую минуту он то сорвется, то повысится, выдавая волнение. Мне не хотелось проиграть Юджину.
— Секс, удовольствие, поцелуи и азарт?
Святой Иисус.
Я прикрыла глаза, слыша, как пульс грохочет внутри. Будто стуки нетерпеливого гостя в створки замкнутых дверей.
— Говорить такие слова тоже грех.
— Да? — искренне удивился мужчина. — Я упустил такие строки в библии? Сегодня же ночью, раз за разом, буду перечитывать ее. Верно, Анита? Именно это и должны делать праведники? В ночи заниматься только своей верой? А чем занимаешься ты?
— Юджин, — прошептала я.
— Сейчас в ночи ты шепчешь мое имя...
Я не знаю, показалась ли мне последняя фраза или нет, но когда я тут же распахнула глаза, встретила на его лице обыденность и спокойствие. Яркий огонек подкрашивал хищность внешности, а губы плотно смыкали кольцо на желтом уголке, выпуская дым. Он так сладко это делал. Блаженно закатывал глаза, улыбался и вновь отравлял себя – именно в этом был его Господь. Я знала, что Юджин не верил, но святость не в этом. Я не просила молитвами помочь мне, а исповедью очистить душу, я благодарила.
О'Кеннет замолчал, оставляя меня наедине с хаосом, который он породил. За окном разрасталась буря: тучи наступали и приносили ветер. Я надеялась, что гроз не будет, хотя подходила их пора. А это вновь значит бессонные ночи и страхи.
Мне было шесть, когда я начала их бояться. Аварию я помню только по словам окружающих: скользкая трасса, встречный грузовик, обрыв, часы Ада и голос. Я, правда, его слышала. Наедине с мертвыми родителями, истекая кровью, я слышала, как мама звала меня, не давая сомкнуть глаз. Все девять часов она повторяла:
— Анита... Доченька... Ани...
Это значило мою веру. Миссис Хейзел умерла спустя пять минут, как и отец, а рядом никого, кто мог бы помочь мне выжить, не было, тем не менее, это произошло.
Моя рука бегала по бумаге, вычерчивая сероватые линии. Я бросала взгляд на приятеля, потом возвращалась к работе и настолько увлеклась тишиной, что прикрыла веки, позволяя своей гармонии рисовать. Квадрат лица с заостренными скулами, выступающий подбородок без единого волоска в отличие от его старшего брата, глубокие холодные глаза. Над ними угловатые, заросшие кончиками, но аккуратные к переносице брови. Складки из-за улыбки у носа и на лбу.
Грифель с едва различимым звуком мазал по шершавой бумаге. Непогода за окном звучала сейчас громче нас двоих, но, даже в этой немногословности я слышала его. Юджин всегда был одним из тех парней, с которыми матери запрещают играть своим девочкам. Вредный, эгоистичный, ветреный – так говорили о нем миссис Сибил и Эрнест, но я не могла с ними согласиться. Я знала нежного, чуткого, заботливого мужчину, который вместо своих желаний всегда ставил на первое место мои.
Пальцы заскользили по древку карандаша. Рука замлела, отчего я поставила на место ластик и опустила затекшую конечность вниз, наслаждаясь забегавшими мурашками. Открыв глаза, первым делом я заметила довольное лицо Юджина, который, практически не мигая, рассматривал меня. В эту минуту он выглядел таким удовлетворенным. Углубленная ямочка на правой щеке, тлеющая сигарета между двумя пальцами, ласковый, обаятельный взгляд и наше умиротворение – вот, что было лучшей картиной.
Могла ли я чувствовать себя еще комфортней рядом с другими? Нет. Ни разу.
— Ты уже закончила? — немного хриплым, будто только после сна, голосом произнес Юджин.
— Сегодня только зарисовка. У меня уйдет не один день на твой портрет, Юджин, — прочистила я горло.
Мужчина кивнул, затушил окурок о чистую палитру и потянулся, разминая затекшую шею. Я невольно оторвала от него взгляд, опуская глаза к мольберту.
Боже.
Сероватыми грифельными штрихами, на белоснежном полотне было зарисовано лицо: одновременно похожее на Юджина и в то же время разное. Лицо его брата. Я прикусила губу, чувствуя, как глаза набираются слезами. Мне, правда, не хотелось делать этого. Я, как и всегда, доверилась своей душе, которая изобразила того, по кому она страдала.
Потянувшись за ластиком, я принялась яростно дырявить бумагу. Резинка скользила, оставляла разводы и издавала противный глухой звук. Я прикусила изнутри щеки, чтобы обреченно не простонать.
Я обязательно закончу этот портрет!
Я нарисую Юджина...