Глава 2
Юджин О'Кеннет
Когда мы маленькие нас обуревает множество фобий. Кажется, что сейчас вот-вот нападет из темноты монстр и утянет за собой, огородное чучело на ферме оживет и высосет из тебя душу, превращая в набитую соломой куклу, а сон без ночника окажется последним, ведь под кроватью обитает Нечто, ожидающее, пока мы освободим ногу из одеяла. Наверное, будучи ребенком, я так же страшился этих глупостей, но, точно, сильнее остальных был лишь один ужас.
Смерть.
Порка, наказание или немилость родителей никогда не были чем-то значимым для меня. Я был неуправляемым своенравным ребенком, который мог со смехом встречать ремень, а после сотворить то же самое, потешаясь над злостью. Из-за этого меня не трогали. Хищник выслеживает добычу по запаху ее страха и, не учуяв ее, он слеп.
В коридоре постоянно мелькали лица прислуги. К десяти вечера центральное освещение в доме утихало, оставаясь лишь тусклыми светильниками на стенах. Сейчас они отбрасывали мрачные тени, которые следовали двойником за спиной. Из-за быстрого шага ковер под ботинками собирался. Мое тяжелое дыхание – единственное, что нарушало покойную тишину. Я сжал кулаки, хмурясь.
Господин Эрнест... Скончался.
Что за бред? Буквально пару часов назад он сидел в кабинете, закурив свои крепкие сигары. Рекламировал мне должность генерального директора и перспективы нашей семьи, листал чековую книжку, умиленно щурясь. Было всего две вещи, которые любил отец: деньги и то, что они могли ему принести. Я плохо помнил дедушку – Дэрина О'Кеннета – поэтому не мог сказать, привилась ли ему жадность с ДНК. Его хорошо знал Дезмонд. Наверное, дед единственный, кто первые десять лет жизни брата дарил ему отцовское тепло. Он приезжал к нам не часто. Лишь по праздникам или во времена встреч директоров компании. Занимался речью с ним, учил каллиграфии и праву. Потом Дэрин умер, и Эрнест занял главную позицию семьи.
Но теперь и его нет.
Дверь комнаты отца была раскрыта. Яркий свет поглощал темный участок, придавая противоположной стене четкость. Белые бумажные обои с вензелями переходили в деревянную обшивку на тон темнее с выступающей планкой. Я откинул со лба выбившиеся из-за бега пряди и завернул в просвет.
Отец никогда бы не позволил оставить дверь открытой. Эта мысль ударила еще раз по воспаленному сознанию. Пружина, закрученная им самим в мои виски, мучительно натягивалась.
— Что здесь произошло? — прочистил я горло.
У постели стоял мужчина – я узнал в нем водителя отца. Он перекрывал собой обзор, так что я увидел лишь заправленное одеяло и очертания ног под ним. В комнате пахло табаком, спичками и пряной смородиной. На скамейке изножья лежал шелковый халат с нагрудным символом фамилии, у журнального столика серебряный поднос с гильотиной для сигар и... больше ничего. Ни книг, ни прочей утвари, по которой можно было бы судить хозяина. Как и во всем доме здесь была деревянная застекленная мебель, плотные шторы на кольцах, кованый карниз и абсолютная пустота.
— Юджин, — прогнусавил Райан Салливан. — Я, как и всегда, пришел к вашему отцу узнать о завтрашних поездках и вот...
Вот.
Водитель развернулся ко мне и потер подбородок, заросший рыжеватой щетиной. Прежде, чем немного выглянуть за него, я сглотнул и на секунду прикрыл глаза.
Все не покидало ощущение неправильности происходящего. Эти две недели, превратились в единый серый вихрь, что водоворотом закрутил и выплюнул на сушу. И вот я лежу на песке, захлебываясь соленой влагой, не в силах понять, где я, для чего здесь и как это произошло.
Эрнест лежал на спине. Руки вытянуты по бокам, глаза открыты, а губы плотно сомкнуты. Отец просто выглядел спящим. Казалось, я мог увидеть, как он только прилег, накрылся черным одеялом и уснул. Гребанный Господь! Пару часов назад он бесил меня своим долбанным языком, пару часов назад я нес дерьмо ему в лицо, а сейчас стою рядом с кроватью, в которой его труп?
Где-то внутри меня раздался гул. Его дрожь прошлась по ребрам, заставляя их диссонировать, затронула волнами сердце и вырвалась через стон на губах. Только сейчас суровая действительность показалась реальной, а это было еще хуже, нежели бы я обманывал самого себя.
Отца больше нет.
Я глава семьи, а значит весь наш придуманный с Дезмондом план покатился в чертов Ад! Надеюсь, он встретит там душу моего папаши.
— Из-за чего ... он... — замялся я.
Райан нахмурил брови, словно пытался что-то вспомнить, и шепотом проговорил:
— Я часто возил мистера О'Кеннета в частный медицинский центр. Год назад ваш отец начал кашлять и выглядеть хуже, — мужчина бросил взгляд на мертвое тело и перекрестился. — Да упокоит Господь его душу.
Я проследил за его жестом. Невольно рука дрогнула самому повторить этот трюк – во мне было семь классов католической школы – но я не поддался порывам. Эрнест не хотел церкви и вымаливания его грехов на коленях у нефа. Если Ад и существует, он станет привычным местом обитания для моего отца: алчно, грешно и там нет его женушки.
Мужчина сделал пару шагов от кровати, похлопал меня по плечу, сочувственно выдыхая, и вышел из комнаты. Стоило его различимому шороху стихнуть, на меня напала тишина. Тусклое освещение комнаты стало еще мрачнее, запах наполнился нафталином и плесенью.
Смерть. Вот конец твоего спектакля. Вся наша жизнь – театральная сцена, без кулис и гримерной. Криком на груди матери мы знаменует начало пьесы, зажигаем центральный свет и начинаем импровизировать. Без текстов, заготовленных речей или уроков актерского мастерства. Как балерина стирает ноги в кровь после акта представления, так и каждый из нас на ощупь пробирается по секциям гребанного патио, отыскивая свою удачную позицию.
Смерть – занавес.
Я проглотил ком и подошел вплотную к его постели. Синяя пижама, маска для сна на лбу, сжатые руки в кулаки и застывший ужас в распахнутых глазах. От величия Эрнеста О'Кеннета ничего не осталось. Лишь эхо его криков в поместье, пару портретов и двое сыновей, что ненавидят его всем сердцем. Он думал, что взлетел высоко. Что наша фамилия, счета в Швейцарии и алкогольная империя – это его бессмертие, но, правда в том, что перерождение души в детях.
О нем не будут помнить.
Со стороны лестницы послышался топот каблуков, рассерженный крик и бег. Я занес руку над его лицом, все еще чувствуя исходящий от тела жар. Серая радужка у расширенных зрачков приобрела стеклянный вид. Лимб потемнел, как начищенное серебро, и постепенно начал размываться в белок. Это зрелище: живых глаз трупа – отпечаталось в голове, не потому что я боялся. Каждый день, смотря в зеркало, я видел то же.
— Хоть ты и был ублюдком, отец, но не заслужил видеть того цирка, который сейчас устроит мать, — кивнул я, осторожно опуская его веки.
Золото часов сверкнуло. На мгновение мне показалось, что стрелки дрогнули и возобновили свой ход. Но они и не шелохнулись.
00:00
Я еще не понимал, что эти цифры значили именно для меня.
— Он умер? — залетела в помещение Сибил. — Сынок, ты проверял пульс?
Она оттолкнула меня от мертвого тела, не церемонясь присела на край кровати и достала его руку из-под одеяла. Ее ногти с розовым лаком принялись ювелирно отыскивать биение сердца на центральной вене – это напомнило мне о ее прошлом медсестры. Через дверной проем несмело выглянула Анита и вытерла слезы. Мимо нее прошел мужчина с черным чемоданом, с изображением красного креста.
— Миссис Сибил, прошу, отойдите от тела вашего мужа, мне нужно зафиксировать смерть.
Мама поджала губу, стянула с его пальца обручальное кольцо и поднялась. Она не была похожа на скорбящую вдову. Холодный расчет и жадность играли с сиянием темных глаз. Ее наряд говорил о том, что женщина готовилась ко сну. Бигуди в волосах, халат с длинными рукавами, тапочки и отсутствие косметики. Я сжал губы, не желая устраивать скандал при Ани. В этой комнате труп отца выглядел живее нас всех.
— Тридцатое апреля, двадцать два сорок пять, — под плачь Хейзел, записал в журнал доктор, накрывая с головой Эрнеста.
— Нужно срочно вызвать юристов в поместье. Оставил ли он завещание? Юджин, когда мы сможем все получить?
Меня поглотила волна отвращения. Я скривился и наклонился в ее сторону, но врач опередил:
— Миссис О'Кеннет, не раньше, чем коронеры установят причину смерти и его похоронят.
Мама кивнула, пристыженно осмотрела доктора и начала хлопать искусственными ресницами, изображая слезы. Это стало последней каплей: ее скорбь унижала искреннюю печаль Аниты! Хотелось принять ванну с кислотой, чтобы отмыть от себя все то дерьмо, прилипшее за две недели!
Думаете семейка Адамс – отклонение от нормы? Добро пожаловать в поместье О'Кеннет на окраине Дублина! Тошнота вам обеспечена!
Я повернул в правую сторону, желая выйти через один из запасных ходов в сад. Рука в кармане нащупала пачку сигарет. Я стиснул пальцы, чувствуя, как острые углы картона впиваются в кожу.
Мог ли быть отец еще большим эгоистом? После свадьбы, когда я отвозил Дезмонда в аэропорт, мы придумали с ним эту игру. Я делаю вид, что обреченный примерный сын, который из-за любви принял титул наследника, а сам, в то время, искал бы завещание. Я и Закон – это как «Тако Бэлл» и высокая кухня! Брат бы нашел лазейку, помог бы вернуть все состояние Ани и выпустить ее из этого замкнутого круга. Невинная, прекрасная птичка в золотой клетке.
Воздуха не хватало. Я сорвал ворот рубашки. Пара пуговиц покатилась по торсу и упала на ковровый пол. Все в пустую! Разве теперь я смогу уйти, оставляя империю моей чокнутой мамаше с расстройством личности? Дез ни за что не вернется в Ирландию, больше сыновей у Эрнеста нет, а значит... все рухнуло на мои плечи.
— Юджин, — тихий голос, как дым, закружил вокруг меня. — Ты не должен стыдиться своих эмоций. Только что умер твой отец, а ты молчишь. Хоть Эрнест и был не из лучших... — она замолчала, набирая воздуха. — Но мы всегда скорбим по усопшим. Поговори со мной?
Ее тонкие пальчики легли на плечо. Я ощутил осязаемость тела Аниты совсем рядом. Развернись я, смогу ее обнять, уткнуться носом в нежную шею, вдыхая привычный запах ацетона и примесей краски. Вместо этого я сжал руками поручень, чувствуя себя еще хуже. Все это позволено Дезмонду, но не мне. Казалось, у меня было целых три года, чтобы смириться с мыслью: эта девушка никогда не будет мне принадлежать. Так много времени, но мало решимости. Разве можно по собственной воле отпустить даже мысль о том, кто делает тебя счастливым?
Наверное, таких, как я, называют однолюбами, но мне не хотелось испытать того же трепета к кому-то другому. Любовь существует – я всегда это знал. Мы чувствуем ее лишь раз, а потом просто ищем похожих. Но не помогает.
Ничего не помогает.
— Ани, я ужасный человек, если мне не больно от его смерти?
— Это не так, Юджин, — рыженькая зашла ко мне за спину, прижалась к ней щекой и сомкнула руки на талии. Это стало последней каплей. Утяжелевшие веки сомкнулись, губы выдохнули лишний воздух из легких. — Он был твоим отцом, а, значит, тебя это все равно тяготит. Отсрочка во времени – ты еще примешь его уход.
— Пожалуй, ты единственная, кто скорбит по Эрнесту, — покачал я головой, боясь сдвинуться с места.
Это было похоже на наваждение. Бесконечные океанические воды, мой хилый плот и свет ее маяка. Он иногда просачивался сквозь пасмурные облака, радовал меня тусклым лучом, дарил надежду, а потом ускользал. Жар, скопившийся между нами был ощутим только мной. Все, что я чувствовал с Анитой, было другим. Остальные мои девушки радовали только член. Я трахал их, закуривал сигарету и чувствовал отвращение от секса. Всегда вокруг себя я ощущал грязь, к чему бы ни прикасался, но это отступало только рядом с ней.
Мне было двенадцать, когда двери коттеджа раскрылись, и вошла маленькая девочка, волоча по полу за собой огромного медведя. Ее шея была перевязана бинтом, на лице ссадины, а в глазах стояли слезы. Неделю до этого Дезмонд свалил из дома в Америку, начиная обучение в Колледже Права, а потому я терзался скукой. Сначала она просто раздражала меня: испуганная, плачущая, тихая, как мышка, среди крыс нашей семьи. А потом наступила дождливая осень, поднялись бури, принося грозы, и ответственность за нее стала моим долгом.
Анита боялась молний и грохота, что следовал за ними.
Мы росли вместе: воровали конфеты у прислуги, читали книги по ночам, потом я убежал из дома в шестнадцать, а вернувшись, уже застал взрослую девчонку. Она спускалась по лестнице в розовом платье, что оголяло острые коленки, а мое сердце упало в живот.
— Смерть – она естественна, Юджин. Все в природе циклично: здесь ушло, там прибыло. Ты вернулся домой, занял его кабинет, взял в руки целое состояние. Наверное, это тяжело? Оставить за спиной всю свою прошлую жизнь? Ты же хотел быть актером, почему отказался от сцены?
Ради тебя.
Меня разрывало от желания признаться ей во всем. Больно не любить, а не иметь возможности об этом рассказать. Губы отлиты свинцом, мысли заперты на замок, но чувства это не останавливает. Моя история будет писана болью, где в конце страниц курсивом Судьба напишет «посвящается всем испытавшим слепую любовь». Я знал, что Анита уйдет, а потому близость, пусть и такая рядом с ней, была слишком значима для меня.
Я выровнялся и развернулся к Ани лицом. Она смущенно сделала шаг назад, слабо улыбаясь. Эти глаза. У нее была геторехрамия. Волшебные глаза, арканом, поглотившие мою душу. Зеленый лимб утопал в коричневой радужке, что была нарушена болотными вкраплениями. В ней точно жила какая-нибудь Салемская ведьма. Как в блондиночке брата – красотке Терезе. Вот только внутренний огонь Хейзел все еще спал внутри, и мне так хотелось его разбудить.
— Кому-то же нужно было стать в этой семье мужчиной, — пожал я плечами.
Из горла выскользнул смешок, но нарвавшись на отрешенный взгляд Аниты, я замолчал. Она покачала головой.
— Не говори так о своем брате, Юджин. Дезмонд... сделал выбор, и мы не можем судить его за него. Этот поступок был смелостью, так что, нам остается просто это принять.
До этого ее голос звучал мокро, но все равно уверенно. Она плакала, размазывая капли по чистому от косметики лицу, однако тогда выглядела счастливее. Сейчас внутри нее, словно выключился свет. Плечи поникли, кожа побледнела, а руки начали дрожать. В такие моменты я испытывал ненависть к своему брату. Видеть ее сломленной, было смертью отсроченной во времени.
Я протянул ей ладонь.
— Пойдем, Ани, я провожу тебя в комнату. Сегодня будет долгая ночь, но ее бремя не твое.
Девушка робко соприкоснула нашу кожу и молча начала следовать за мной. Я просто слушал ее скомканное дыхание, под которое пели мои сомнения. Что для меня больнее: видеть ее счастливой, но рядом с Дезмондом, или несчастной со мной?
Мне не хотелось знать ответ.