Правдивая история любви [18+]

Мишель

Солнце мягко освещало комнату. Сэм гладил меня по волосам. Я прижалась к нему ближе.

– Сколько времени? – сонно потягиваясь, спросила я.
– Десять утра.
– Так поздно?
– Ты хотела сказать «так рано».
– Мое утро обычно начинается в шесть, а то и в пять. Ты же знаешь.
– Ты сумасшедшая. Никогда не понимал этих ранних подъемов.

Я хихикнула и вновь прижалась к своему парню, вдыхая его запах. Было так тепло и хорошо... Наверное, поэтому мои биологические часы подвели меня – не хотелось нарушать столь идеальный момент.

Но теперь, когда мой мозг уже проснулся, все, что было пережито вчера, обрушилось на меня вновь: горечью и непониманием того, что же будет дальше.

Мысли новым потоком захлестнули разум.

Все эти поездки мамы к подругам по выходным, в отсутствие папы, ранний отпуск прислуги, дежурство именно Джима – уже не казались мне проявлением какой-то щедрости и благородства. Теперь за каждым из этих «составляющих элементов» мне виделись определённые причины.

Неужели все действительно было тщательно продумано и подготовлено, чтобы держать связь с мистером Тернером в тайне?

И если это так, то получается, их роман длится уже очень давно...

Я вновь вспомнила слова Элизабет Тернер. Она предупреждала меня... Значит, она всё знала?

Мне не хотелось больше теряться в догадках, поэтому я приняла для себя непростое, но, кажется, единственно возможное решение в этой ситуации.

– Наверное, мне все-таки стоит дать маме шанс все объяснить, – произнесла я.

– Даже не сомневался, что так будет. Ты всегда даешь шанс всем. Даже если они этого не заслуживают, – с кислой ухмылкой заметил Сэм.

Я пожала плечами.

– Ладно, я быстро приму душ, а ты пока можешь написать ей и договориться о встрече. Потом поедем.

Но у меня были несколько иные планы.

– Думаю, мне стоит поговорить с ней с глазу на глаз. Я не хочу, чтобы она снова начала нападать на тебя и оскорблять.

Сэм нахмурился:

– Мне не нравится эта идея. Не хочу оставлять тебя наедине с... ней, – процедил он, видимо, подавив в себе желание назвать Шарлотту Бейкер несколько иначе.

Я с искренней благодарностью улыбнулась ему – его уважение ко мне много значило.

Честно говоря, мне и самой не особо нравилась эта идея. Я побаивалась встречи с мамой тет-а-тет. Но слышать снова оскорбление в адрес моего парня я была совершенно не готова! Поэтому лучше уж пойду одна и приму весь удар на себя – так мне будет спокойнее.

– И всё же, я настаиваю, – мягко, но решительно заявила я.

Сэм был очень недоволен моим настроем – это было видно по нему. Но затем, тяжело вздохнув, он сказал:

– Ладно... Но пусть хотя бы это будет общественное место. Вряд ли твоя мать станет выступать на публике. Она, как я понял, очень переживает о том, что скажут люди.

Парень был прав, и это была неплохая идея и неплохой компромисс, так что я согласилась.

– Всё-таки ты бываешь такой упрямой... – заметил он.

Я не стала этого отрицать – просто обняла его и поцеловала.

– Если ты сейчас не остановишься, то этот день мы проведем в постели. Лично я – за, – хитро ухмыльнулся Сэм сквозь поцелуй.

– Всё, всё, – улыбаясь, отступила я. – Действуем согласно первому плану. Пока я к нему готова...

Паркер недовольно простонал и нехотя поплелся в ванную.

Я написала маме сообщение, где назначила ей встречу через пару часов в «Per Se». Она молниеносно прочла его и тут же ответила согласием.

Она что, сидела с телефоном в руках и ждала, когда я ей напишу?

Мое сердце сжалось, представив эту картину.

Вдруг на тумбочке рядом с кроватью завибрировал мобильный Сэма. Я непроизвольно бросила на него взгляд. Экран засветился, и на нем отобразилось новое входящее сообщение. По обращению в нем я сразу поняла, кто именно пишет.

Э.:
Привет, Сэмми! Как Мишель? Помирилась с мамой?

Оно было от Элис – той самой, кого мы встретили в парке.

Той, с которой Сэм вел себя так неуверенно, стеснительно...

Так, как не вел себя ни с кем другим!

Но больше всего меня поразило содержание её сообщения. С какой стати она спрашивает обо мне и маме?! Он что, рассказал ей о моей ситуации?!

Я хотела было открыть и прочитать их переписку целиком, но это было не в моих правилах.

И все же я не могла оставить это просто так. Импульсы взяли верх – я схватила телефон и прямиком направилась в ванную.

Сэм

Дверь душевой кабинки внезапно распахнулась, и передо мной возникла моя блондинка.

Она выставила перед моим лицом телефон, словно котенка, тыкая носом в экран, и грозно спросила:

– Что это значит?

Это мой телефон, но я понятия не имею, о чем она.

– Ты про что?

– Ты и та девушка! Элис, так? Почему она в курсе того, что происходит в моей жизни? Почему я вообще не знала, что вы переписываетесь?

Я сглотнул. Это так глупо. Я не сделал ничего противозаконного, хотя сейчас все выглядит совсем иначе. Я мокрой рукой смыл с лица стекшую пену.

– Мы не переписываемся. Просто она иногда пишет, я отвечаю. Вот и все, – выдал я, сам понимая, как нелепо это звучит.

– Ах, да?! Так она, значит, обо мне тебе пишет? Интересуется моей жизнью, а ты ей все докладываешь?

– Ты часть меня... – тщетно попытался объяснить я.

Блондинку это, естественно, не убеждает. Она всучивает мне мой мобильник, резко разворачивается и уходит, хлопая дверью.

Черт, почему с ней и дня не может пройти спокойно?

Я тут же выхожу за ней, по дороге обвязывая низ полотенцем. Она только что ворвалась ко мне в душ, но вместо того, чтобы снять с себя одежду и присоединиться, заставила, наоборот, одеться меня!

Разве так должно быть?

Я захожу за ней в комнату:

– Прекрати делать из мухи слона.

Мишель нервно смеется:

– Это я-то делаю?! Может быть, если бы я знала, что мой парень общается со своей бывшей, это было бы честнее? И у меня не было бы повода делать из мухи слона? – Последние слова она заключает в воздушные кавычки.

– Элис не моя бывшая, – замечаю я.

– А кто она, Сэм? Почему ты ей все доверяешь? Я от тебя все узнаю с трудом, урывками! Ты всегда так тяжело мне открываешься. Я до сих пор мало что знаю о твоём прошлом. Зато Элис в курсе того, что было буквально вчера, да еще и со мной!

– Почему ты думаешь, что я ей все доверяю?

– Я уже не знаю, что мне думать! – выкрикивает она.

Я делаю шаг в попытке обнять мою блондинку, но она обиженно отходит.
Я тяжело вздыхаю, собираясь с мыслями.

Вот и что мне ей сказать?

– Окей, извини, что рассказал ей про тебя и твою мать. Это вышло случайно. И я не вдавался ни в какие подробности. Она просто написала вчера, когда ты уже уснула. Хотела узнать, как дела. А я сказал, что занят и мне не до нее, потому что ты поругалась с мамой. Черт! Я не знаю! Не знаю, зачем вообще сказал ей об этом, – честно признался я.

– Как интересно... И часто она узнает у тебя, как дела? Кто она, Сэм? Кто она для тебя?

Как же я не хочу отвечать на эти вопросы. Я сам для себя никак не могу определиться с этим... Так, как мне ответить ей?

– Знакомая из Сан-Франциско, – говорю я, стараясь звучат уверенно.

– Нет. Скажи мне! Кто она?

– О, Мишель! – Я уже начинал не вывозить ее настойчивость. – Зачем ты все так усложняешь? Я же уже отвечал тебе однажды!

Я сажусь на кровать и обхватываю голову руками. Мишель выжидающе стоит рядом.

– Я не могу назвать ее своей бывшей, потому как даже не уверен, что мы встречались.

– Как это понимать?

– Да вот так! Мы общались, дружили, пару раз целовались – и всё...
– И всё?

– Да. Это всё, – убеждённо отвечаю я.

Но Милли смотрит на меня недоверчиво. Ей этого мало.

– Я не был ее парнем. Но, возможно, я могу сказать, что был ее другом. Пока я жил в Сан-Франциско, она делилась со мной тем, что происходило в ее жизни, ну а я – тем, что в моей. У неё было много парней, но я не входил в их число. А Гарри – парень, которого мы встретили с ней в парке, – входил. Он был последним и серьезным ее увлечением, и, как видишь, они до сих пор вместе.

– И это расстраивает тебя, – заявляет Мишель в утвердительной форме.

– Нет. Мне все равно, – твердо вру я, а затем добавляю правду: – Я не писал ей сам и никогда бы не написал.

– Но все-таки вы общаетесь. И как давно?

Ну почему ей важно знать всё?

– Она написала на следующий день после той встречи, но я не сказал тебе, потому что не придал этому значения. И сразу говорю – прости, что не сказал. Она просто ничего для меня не значит.

Мишель прикусила губу, раздумывая над моими словами. Я поймал себя на мысли, что даже сейчас она делает это чертовски сексуально.

– Если бы я знал, что это так важно, я бы рассказал, – говорю я, уцепившись за возможность убедить девушку, направить ее выводы в нужном мне направлении.

– Это важно, Сэм, – констатирует она.

– Я уже это понял. Просто давай не будем ругаться из-за этого. Прошу.

– Ты был в нее влюблен? – не останавливается Бейкер, и я громко и раздражённо вздыхаю.

– Нет. Не был, – вновь вру я.

Потянулись медленно и испытующие минуты. Милли все стояла и молчала, а я ждал.

Наконец она произнесла:

– Хорошо, – и я тут же внутренне возликовал: допрос окончен! – Но я не хочу, чтобы ты рассказывал ей обо мне.

– Я не буду. И я этого и не делал! Просто в этот раз вышло так. Но обещаю – больше ни слова ей о тебе.

И это было правдой. Я так и сделаю!

Милли кивнула, простила меня и успокоилась. Наконец-то!

– Ну а теперь я могу тебя обнять?
Девушка снова кивнула, и я, не медля, встал и сделал то, что хотел.

Она обняла в ответ.

– И ты мне тоже кое-что пообещай, – потребовал я. – В следующий раз, когда захочешь ворваться ко мне в душ, сделай это голой и ради секса.

Блондинка издала смущенный смешок и вжалась в мое плечо.

Мишель

Я хочу ему доверять – и я очень надеюсь, – что он меня не подведет.

Все эти разговоры совершенно выбили меня из колеи. Я должна была готовиться к встрече с мамой, но теперь в голове был ещё бóльший сумбур.

  
* * *

Мы договорились с Сэмом, что, когда я освобожусь, я сразу же дам ему знать. Парень все еще беспокоился, что отпускает меня одну, но выбора я ему не оставила.

Наспех собравшись и не успев позавтракать даже чашкой кофе, я вышла от Паркеров и села в машину.

Мне предстоял час в пути. Пробки от Бруклина до центра – обычное дело, но для меня это было в новинку. Я плохо ориентировалась на этих улицах и потому опоздала на двадцать минут.

К тому времени, как я появилась в «Per Se», Шарлотта Бейкер уже сидела за столиком возле окна и поглядывала на часы, украшавшие ее запястье.

Как и подобает светской леди с хорошими манерами, её волосы были аккуратно уложены, а наряд – элегантный, стильный белый жакет с золотыми пуговицами и классической юбкой в тон – безупречно выглажен и накрахмален.

Я же сегодня едва ли ей соответствовала: кое-как завязанный хвостик, вчерашние джинсы и один из чистых свитшотов моего парня.

Подойдя к столику, я положила сумку на свободный стул и села напротив мамы. Ее надменный взгляд, направленный на меня, уже был полон упреков.

– Мне кажется, благодаря своему новому увлечению, – она явно язвительно намекала на Сэма, – ты совсем позабыла, что такое пунктуальность и опрятность.

– А ты, благодаря папиному другу, совсем позабыла, что такое верность и семья, – парировала я.

Женщина сжала губы.

– Где же твой ручной пес? – с насмешкой произнесла она.

– Сэм не ручной пёс, – тут же встала на защиту парня я. – И он здесь не появится. Так что можешь выдохнуть.

– Вот и славно, – ехидно ухмыльнулась Шарлотта. – Он был бы отнюдь не к месту в таком заведении. Достаточно того, что ты переняла его манеру одеваться и осмелилась так прийти сюда. Ты совершенно теряешь всякое достоинство, продолжая общаться с этим прощелыгой и подражая ему.

Мне уже начинали надоедать эти беспочвенные оскорбления.

– Мама, ты о Сэме сюда пришла говорить? Или попытаться объяснить, что все-таки происходит? Потому что, если ты опять собираешься поноси́ть моего парня, мне это совсем неинтересно! И я, пожалуй, лучше встречусь с папой. Полагаю, он еще не в курсе случившегося?

Шарлотта досадно фыркнула:

– Вот уж не думала, что родная дочь будет меня шантажировать.

Я осеклась. Разве это так?.. Похоже на то... Но это было неосознанно – я не хотела этого. Я не думала шантажировать свою мать.

К нашему столику подошел официант и поставил перед нами две порции одинакового салата, пару чашек кофе и брускетты с морепродуктами, предназначенные для меня.

– Я позволила себе заказать твое любимое блюдо, – вдруг, мягко улыбаясь, произнесла моя мама, берясь за приборы.

В этом ресторане мы семьей бывали не раз, и нам с мамой очень нравился здесь один и тот же салат от шеф-повара по индивидуальному заказу. Я про это даже забыла. Но она помнила...

От осознания этого у меня радостно всколыхнулось сердце и тут же сжалось – я не могла сейчас показать ей, насколько ценю это. Ведь наша сегодняшняя встреча не носила обыденного характера.

– Я подумала, что ты будешь не против, –   непринуждённо добавила мама.

Желудок предательски съежился от голода, уловив запах еды. Блюдо выглядело так аппетитно. Ещё более аппетитно, чем обычно. Я не выдержала и, взяв в руку вилку, принялась за свой поздний завтрак.

Шарлотта довольно улыбнулась.

– Не торопись. Не забывай об этикете, – напомнила она.

После чего, согласно привычке, выработанной годами , я тут же взяла себя в руки: выпрямила спину и стала тщательно прожевывать каждый кусочек.

Покончив с салатом, я поспешила вернуться к теме нашей встречи, пока мама не решила, что я в ней больше не заинтересована.

– Ты же помнишь, почему я здесь?

Женщина тяжело вздохнула, аккуратно отложила в сторону приборы и расслабленно откинулась на мягком стуле, поставив локти на подлокотники и соединив кончики пальцев домиком.

Она была готова к разговору. А вот я...

Хоть инициатива и принадлежала мне, но страх того, что я еще могла узнать, по-прежнему таился внутри.

И тем не менее я хотела знать правду.

Поэтому, пересилив себя, я нервно сглотнула и начала:

– Так уж вышло, что я стала невольной свидетельницей ваших отношений с мистером Тернером. И я хочу знать – почему? Почему ты с ним, мам? Я думала, вы с папой любите друг друга.

– Любовь, милая моя девочка, – это выдумка. В нее верит лишь наивный ребенок. А взрослый понимает, что она существует только в глупых фильмах и того же сорта книгах.

– Это не так! – запротестовала я, но мама лишь хмыкнула.

– Станешь старше – сама поймешь.

– Ты хочешь сказать, что папа тебя не любит? И ты его тоже?

– Я хочу сказать, что это чувство для здравомыслящего человека не играет особой роли. Жизнь полна всевозможных нюансов, которые так или иначе в итоге определяют наш выбор. А любовь слишком переоценена и бессмысленно воспета. На деле же, руководствуясь лишь ею, в этом мире не выживешь.

– Я ничего не понимаю...

– Видишь ли, любви недостаточно, чтобы добиться того, чего желаешь. Иногда приходится чем-то жертвовать ради блага своей семьи.

– Жертвовать?.. То есть спать с мистером Тернером – это твоя жертва?! – Я не замечаю, как повышаю голос.

– Тише! – тут же предупреждающе шипит Шарлотта, нервно оглядываясь по сторонам.

Убедившись, что никто не обратил на нас внимание, она возвращается к разговору:

– Да... Своего рода это жертва.

Я начинаю припоминать все события, связанные с семьей Тернеров, за последнее время.

Папа несколько лет безуспешно пытался добиться повышения – и вдруг, наконец, становится конгрессменом. И отрицать в этом роль мистера Тернера бессмысленно.

Я со школы мечтаю, чтобы Джефф увидел во мне не просто подругу, а девушку. И в один момент, словно по щелчку пальцев, это случается. Но причина оказывается весьма прозаичной: Аарон Тернер попросту подкупает собственного сына.

Неужели, все эти «успехи» происходили лишь из-за того, что у мамы был роман с мистером Тернером?

Увиденная сцена – там, в родительской спальне – вновь встаёт перед глазами и мне становится мерзко до тошноты.

Вот она – плата за исполнение желаний...

Я вспоминаю, как настойчиво они с мамой  пытались вновь свести меня с Джеффом. Сенатор принимал активное участие. Даже приносил мне личные извинения за поведение своего сына. А тому давал инструкции: что сказать и что сделать, чтобы вернуть мое расположение. Однако, к его сожалению, сын с треском провалил поставленную им миссию.

Но во всей этой истории меня смущало и кое-что ещё: почему моя мать так яростно требовала, чтобы я простила Джеффа?

Почему хотела оставить без внимания то, что он совершил со мной?

И почему, при всем, что случилось между нашими семьями, она продолжила эту тайную порочную связь?

Так хотел мистер Тернер? Он заставлял ее?

– Скажи мне, мам, сенатор угрожал тебе?

Шарлотта удивленно вскинула бровь.

– Угрожал?

Я кивнула.

– Иначе как ещё объяснить все твои попытки навязать мне отношения с Джеффри, даже когда я ясно дала понять, что не хочу этого...

Она тихо рассмеялась и покачала головой.

– Ты так ничего и не поняла... Аарон не угрожал мне. Это было моим желанием. А он ему следовал.

Я замерла от растерянности, невольно приоткрыв рот.

– Так... ты решила принести в жертву и меня?! И всё ради собственных целей?! Ради себя?!

– Ради тебя и твоего отца! – резко исправляет она. – Чтобы у тебя было лучшее будущее: обеспеченное, стабильное, успешное – достойное твоего происхождения! И я не вижу ничего плохого в том, что ваш союз с Джеффри дал бы наконец возможность и твоему отцу подняться по карьерной лестнице.

Мне показалось, или она действительно только что призналась, что пожертвовала
мной и моими интересами?

От этой мысли внутри всё вскипело.

Злость, порождённая несправедливостью, проникла в мой разум, затмив его.

– Ах, вот как... А мне почему-то видится здесь только твоя выгода! Ведь тогда ты сможешь красоваться перед всеми знакомыми, ловить их восхищённые взгляды, ходить везде с ещё более надменным лицом, чем сейчас. Подумать только: муж – конгрессмен, дочь – невеста сына сенатора... А дальше – больше, не так ли? Как было бы здорово преподнести себя в новом образе высшему свету, да, мама?

Шарлотта молча слушала меня. Ее лицо было непроницаемо, будто я описывала вполне естественный ход событий.

Но это же была такая глупость!

– Ты даже не понимаешь, как смешно и бессмысленно это выглядит... Тебе не стоило так трудиться. Моё будущее и так будет лучшим, а папа и без Аарона Тернера сам всего добьется.

От моих слов на губах Шарлотты проступила снисходительная ухмылка:

– Увы, нет, милая. Аарон невысоко оценивает потенциал твоего отца как политика. И, замечу, не он один... Просто твой папа оказался слишком мягкотелым для этого поприща. И если бы не мои усилия, его давным-давно бы вытеснили оттуда. А вместе с тем мы лишились бы и нашего статуса, и того достойного уровня жизни, который ты всегда имела.

От услышанного абсурда меня захлестнуло возмущение.

– Иначе говоря, всему, что у нас есть, мы обязаны тебе? Ты это хочешь сказать? Всё благодаря тому, что ты «доблестно» принесла себя в жертву, закрутив интрижку с мистером Тернером? Ха! Ты хоть понимаешь, как это звучит? А как это выглядит? Ты спишь с ним, мама! Ты изменяешь своему мужу! А сенатор изменяет своей жене! Элизабет ведь в курсе этого, не так ли? Поэтому каждый раз, наблюдая за вами, она предпочитает не выпускать бокал из рук? А ты ещё смела её осуждать... Да в отличие от вас у нее есть достоинство! Она знает, что такое порядочность – ведь не она торгует своим телом!

Я уже едва следила за громкостью своего голоса и за тем, что именно я говорю.

Слова, брошенные мной так бесцеремонно, вывели Шарлотту Бейкер из равновесия. Ее хладнокровие дало трещину. Глаза заискрились от гнева.

– Я не намерена выслушивать твои оскорбления за то, что заботилась о нашем семейном благополучии! – злобно прошипела она.

Заботилась... Даже сейчас моя мать продолжает свято верить, что поступила правильно и не совершила никакой ошибки.

Она делала всё исключительно из лучших побуждений, а я – неблагодарная, которая не способна это оценить…

И я, правда, не способна.

Её уверенность в своей правоте никак не укладывается у меня в голове. Как она может так рассуждать? Она же изменила мужу, обманула его и свою дочь... Неужели она совсем не сожалеет об этом?

Я отказываюсь в это верить и делаю ещё одну попытку достучаться до нее:

– Но, мам... Ты хоть раз думала, что будет с папой, если он обо всем узнает?

Гнев в ее взгляде тут же исчезает, уступая место интересу.

– Именно поэтому я здесь – он не должен ничего узнать.

Она делает паузу, а потом мягко добавляет, положив свою руку на мою:

– Я прошу тебя ничего ему не рассказывать.

Так вот зачем она пришла на эту встречу на самом деле... Мама и не планировала раскаиваться, пытаться как-то все исправить.

Она явилась сюда с одной целью: втянуть меня в их с сенатором ложь.

– Прости, но я не могу так поступить с папой. Я не стану ему лгать, – твердо заявляю я.

Шарлотта недовольно фыркает и возвращается к своему прежнему образу строгой леди.

– Значит, отец для тебя важнее меня?

– Что? Нет! Как ты можешь так думать? Вы оба для меня важны! И я люблю вас обоих! Но я не хочу, чтобы папа... чтобы наша семья жила в обмане!

– И ты решила, что будет лучше совсем ее разрушить?

– Я уверена, что папа не допустит этого.

Шарлотта презрительно усмехается:

– Твой папа, как и ты, – упрямый романтик. Он верит в любовь, верность и так далее, забывая о том, что этого недостаточно... Не все рождаются с серебряной ложкой во рту. Ему повезло. Собственно, как и тебе. Поэтому для вас в жизни все так просто: вы привыкли получать желаемое в готовом виде, не прилагая к этому особых усилий. Я же многое положила, чтобы быть там, где сейчас! А ты просто хочешь взять и всё уничтожить! И называешь это справедливостью?

– Послушать тебя, так я должна оставить все как есть.

– Да! И это было бы самым верным твоим решением.

– Нет! Я не стану этого делать! Либо папа узнает обо всем от тебя, либо я буду вынуждена сама рассказать ему правду.

Мама буквально испепеляет меня взглядом. А потом, внезапно, хмурые складки на её лбу разглаживаются, она вновь расслабленно откидывается на спинку стула – и у меня возникает пугающее ощущение, будто она что-то задумала.

– Надо же, какая упрямая... – с ироничной ухмылкой замечает моя мать. – Подумай хорошенько, Мишель. Если ты пойдешь на мои условия, то, возможно, у ваших отношений с твоим прихвостнем появится шанс.

Так вот какую тактику она решила применить...

– Это шантаж? – уточняю я, мысленно возвращаясь к началу нашей встречи, когда она упрекнула меня в том же самом.

Только я вовсе не подразумевала ничего подобного, а вот мама без зазрения совести сейчас именно этим и занималась.

– Скажем так... Это выгодные условия для обеих сторон.

Я вновь вспыхиваю от злобы, смешанной с негодованием, и цежу сквозь зубы:

– Нам с Сэмом и так ничего не мешает быть вместе!

– Это пока... – ехидно бросает Шарлотта.

– И не будет мешать! – обрываю ее я. – Не пытайся меня запугать! И мне жаль тебя... Несмотря на то, что тебя окружают люди, которые по-настоящему любят тебя, мне жаль, что ты не умеешь любить в ответ, мама! Может быть, тогда ты не была бы такой…

Я осекаюсь, чтобы не нагрубить.

– Я знаю, что у тебя было непростое прошлое, но все же это не дает тебе права быть такой меркантильной и злой.

Теперь вспыхивает Шарлотта:

– Да что ты вообще знаешь о моем прошлом?

Я не буду скрывать от нее, что мне все известно.

– Бабушка мне все рассказала, – мама устремляет на меня удивленный взгляд, а я продолжаю: – О том парне. О том, как он обманул тебя. О том, как подло и низко поступил с тобой. О том.. не родившемся ребенке...

Шарлотта на мгновение замирает, несколько раз моргает, словно не веря услышанному. Затем её лицо становится жёстким.

– Ах вот как... – скалится она.

– Да, так, – подтверждаю я. – И да, тот парень оказался полнейшим подлецом, но у тебя рядом были люди, которые любили тебя, защищали и..

– И кто же это? – перебивает меня она.

– Твои родители! – уверенно отвечаю я, недоумевая, почему она вообще задаёт такой вопрос. – Они поддерживали тебя, несмотря ни на что!

Неожиданно взгляд мамы на мгновение темнеет, губы плотно сжимаются, а скулы заостряются от напряжения. И я вижу в ее глазах что-то странное, что-то совершенно мне незнакомое.

Что-то похожее на... слезы?

– Это тебе бабушка так сказала? – тихо спрашивает она, и я растерянно киваю.

Мама досадно хмыкает, апатично оседает и равнодушным тоном произносит:

– Как мило с ее стороны... Полагаю, бабушка забыла упомянуть о том, что сначала они обвинили во всем меня.

Ее слова на долю секунды словно припечатывают меня. Глаза невольно распахиваются от удивления.

Но потом в моей голове промелькивает мысль: возможно, это очередная мамина уловка – выставить себя жертвой, надавить на жалость.

Неужели она будет манипулировать мной, при этом клевеща на собственных родителей?

Что ж, это вполне в ее духе. Теперь-то уж я знаю.

Но вот то, какой она сейчас сидит передо мной – опустошенной, будто бы обессиленной, с этим грустным блеском в глазах... Заставляет меня слегка усомниться в этой мысли.

Тем не менее я должна быть осторожной.

– Ты о чем? – сухо спрашиваю я.

– Так я и думала... – губы мамы подрагивают в ироничной ухмылке.

Шарлотта отворачивается к окну и бесцельно смотрит сквозь него на мир, что продолжает свою хаотичную жизнь.

Она молчит.

Я собираюсь было что-то сказать, напомнить ей, что я здесь, но она вдруг сама начинает говорить:

– Они утверждали, что такой милый мальчик, как Филипп, не мог совершить того, в чем я его обвиняю... О, они были непоколебимо уверены в этом. Ведь тот, кто каждое воскресенье проводит время в церкви вместе со своими родителями, кто усердно молится, кто помогает не только в храме, но и за его пределами, – тот, кто чист в своей вере, – просто не может пойти на преступление. Тем более такое....

.... Поэтому им было легче принять его ложь. Иначе им пришлось бы признать, что они ошиблись, что не заметили волка в овечьей шкуре. Признать, что их паства не так идеальна, как им казалось. До той поездки на озеро я и сама ничего не подозревала... Зато теперь я вижу таких лжецов насквозь, – сжав зубы, с ненавистью произносит мама.

– Вернувшись оттуда, мир перестал быть для меня прежним. Особенно после того, как все заняли сторону Филиппа... Мои родители, услышав страшное обвинение в адрес всеми обожаемого парня, поспешили к его родителям – но не для того, чтобы как-то воздействовать на их семью, а затем, чтобы убедиться, что этого не могло быть. И Филипп был рад их убеждать, а заодно и своих родителей....

.... Он сказал, что я все выдумала, ведь на моем теле не было никаких признаков насилия, а то, что у него был нож и он им мне угрожал, – всего лишь плод моей больной фантазии....

.... Оказалось, мы с Филиппом поругались на озере. Якобы я приставала к его другу, и Филипп, как благочестивый и уважающий себя мальчик, не потерпел этого и решил со мной расстаться. Вот только мне это не понравилось. И, видимо, я не придумала ничего лучше, чем оклеветать его. Этот славный мальчик заверил их всех, что никогда не трогал меня и даже не допускал мысли о близости – ведь это противоречит его духовным принципам. Так что если у меня и была с кем-то интимная связь, то уж точно не с ним....

.... Мои родители вернулись оттуда с полной уверенностью, что я действительно всё выдумала и Филипп ни в чем не виноват. В его версию они поверили охотнее. Да и как тут было не поверить – с его безупречной репутацией... Ни у кого из них не было и доли сомнения в его словах. Ни у кого не возник вопрос: зачем мне всё это придумывать?

Кровь прилила к щекам Шарлотты, голос едва уловимо дрогнул.

– Конечно же, твоя бабушка наверняка забыла упомянуть и о том, что после случившегося друзья этого Филиппа часто издевались надо мной – и в школе, и вне ее. Я, конечно же, сразу же сказала об этом отцу и матери, надеялась на их помощь... Но все кругом считали меня лгуньей. Обзывали последними словами, поливали грязью, обходили стороной, словно я прокаженная... И мои родители, – эти «святые люди», – не хотели идти против всех. Они лишь пожимали плечами и говорили, что я сама добилась такого отношения. Только я одна была для них во всём виновата!

Мое сердце бешено билось. Я с ужасом слушала то, что говорит мама, и не знала, что мне думать. Не знала, что было истиной.

– А сейчас, я вдруг узнаю, что, оказывается, они всегда были рядом и поддерживали меня, несмотря ни на что... И это так..

Она не договорила, но я заметила, как ее кулаки сжались.

– Впрочем... В итоге они все же поверили мне. Правда, только тогда, когда выяснилось, что я беременна. Но имел ли к этому отношение Филипп? Он же уверял их, что не трогал меня... – на лице Шарлотты появилась кривая улыбка.

Улыбка ненависти и злости.

Она продолжила:

– Я так яро ненавидела это существо, что росло внутри меня, что перестала есть, пить... Перестала ходить в школу, выходить на улицу. Я не хотела никого видеть – эти лживые, гадкие лица! Я хотела умереть, лишь бы этот ад поскорее закончился. И вот тогда-то твоя любимая бабушка наконец поверила во всё, что я говорила...

.... Но она не пошла с заявлением в полицию – не-е-ет. Она просто отвезла меня в соседний городок, чтобы избавить меня от этой мерзости, а себя – от такого позора. А после, приказала мне молчать обо всем. Ведь как она, – набожная католичка, – будет смотреть людям в глаза? Легче сделать вид, что ничего не было.

Шарлотта остановилась. Слезы и гнев соседствовали на ее лице.

Она вскинула на меня свой взгляд, изучая, пытаясь понять мою реакцию на ее слова. Но я и сама ее не понимала.

Играла ли мама на моих чувствах? Я не знала. Но поверить ей, что все было именно так, мне было сложно.

То, как она отзывалась о ребенке, который какое‑то время был её частью, заставляло мое сердце сжиматься от жалости к этому малышу. Ее слова были очень жестоки. Но...

Я вновь представила ту маленькую запуганную пятнадцатилетнюю девочку, которая испытала боль и унижение, девочку, которой воспользовались против ее воли, и теперь напоминание об этом неразрывно было связано с ней, потому что она забеременела.

И мгновенно в моем сознании добавился новый образ... Образ девочки, которая пытается рассказать правду, но все вокруг от нее отворачиваются...

Что, если мама действительно столкнулась со всей этой несправедливостью?

Что, если ее история и есть та самая истина?

Но разве бабушка и дедушка могли так с ней поступить?

Не могу поверить, что так все и было!

– Я не жду, что ты мне поверишь, – холодно произнесла мама, будто читая мои мысли. – И, собственно, мне все равно. Делай что хочешь... И с отцом тоже. Плевать.

Она собралась встать, но я остановила ее:

– Подожди! Не уходи! Я просто… я просто запуталась.

Шарлотта с горечью хмыкнула. Затем открыла свою сумочку и, достав оттуда сигарету и зажигалку, закурила.

Еще один неожиданно раскрывшийся для меня ее секрет.

Но это ничто по сравнению с остальными, что я узнала за последнее время.

Такое поведение моей мамы было совершенно нехарактерным для нее. И если все, что она рассказала, – правда, то это просто ужасно!

– Мне жаль, – сдавленным голосом произнесла я.

– Сейчас это не имеет никакого значения, – безразлично ответила Шарлотта, выпуская струйку табачного дыма.

– И все-таки я хочу, чтобы ты это знала.

Она едва кивнула.

Я поерзала на стуле, а затем мягко добавила:

– Мам, у тебя есть я. И я хочу, чтобы мы были опорой друг для друга. А еще… Мне бы хотелось, чтобы ты нашла в себе силы и простила бабушку. Она действительно была не права, но я уверена, что она сожалеет об этом! И, к тому же… бабушка больна. Тяжело больна, – мой голос дрогнул. – Неизвестно, сколько еще она будет с нами.

Я ждала, что эти слова поразят маму, вызовут у нее такой же шок, как в свое время у меня. Ждала, что она тут же смягчится от этой ужасной новости. Но ничего из этого не последовало.

– Ты знала! – ошарашенная догадкой, проговорила я.

– Угу, – ответила она так, будто мы обсуждали какой-то пустяк.

– И ничего мне не сказала!

Шарлотта пожала плечами:

– Она просила не говорить.

– Но ведь ей сейчас нужна поддержка, забота! Ей нужна ты!

– Мне тоже когда-то это было нужно! – злобно произнесла женщина и затушила сигарету. – Теперь, я повторю, это все не имеет никакого значения. Я уехала из Портленда не для того, чтобы тащить его за собой. Я строила свою жизнь здесь – среди образованных и состоятельных людей! А вся эта беднота – с их узколобостью и страхом быть осужденными таким же никчёмным обществом, с их склонностью поклоняться тем, кто безжалостно, как заблагорассудится, присваивает себе все, что приглянется, – не для меня! И тебя, Мишель, я воспитывала так, чтобы ты ясно понимала, что это и не для тебя! Но, вопреки всему, тебя угораздило связаться с этим.. Паркером.

Вот мы и вернулись к корню всех наших проблем, по мнению Шарлотты Бейкер. Но как же она заблуждается, видя только одну сторону медали!

– Даже среди состоятельных людей встречаются мужчины-подонки, мама. Семья Тернер – тому пример.

Она недовольно скривилась, но, думаю, в глубине души все же понимала, что я права.

– Я так полагаю, мы ни до чего не договоримся?

– Папа должен узнать правду, – неотступно повторила свою позицию я.

– А как же твои слова об опоре друг для друга? – фыркнула она.

– Я готова поддержать тебя, если ты решила сама все ему рассказать. Я готова быть рядом с тобой в этот момент.

Шарлотта рассмеялась:

– Спасибо. Я как-нибудь сама. Как и всегда!

С этими словами она встала, достала кошелек, оплатила счет и собралась уже покинуть ресторан, но я успела задать последний мучивший меня вопрос:

– Я знаю, что ты недавно сделала ещё один аборт. Зачем? Разве папа не был бы рад ребенку? Или... Он был вовсе не от него?

Шарлотта замерла, не глядя на меня, затем выпрямилась, гордо подняла голову и, не оборачиваясь, направилась к выходу.

Ее реакция была яснее любого прямого ответа.