Часть 4. Верь.
В темноте плясали разноцветные круги и линии, разбросанные хаотично. Красные, жёлтые, фиолетовые, синие, оранжевые, ярко, почти слепящие зелёные... Было такое чувство, будто всё это ещё и вращается, трясет, и я подскакиваю переодически. Подташнивало. В какой-то момент, я его не уловила, цветная картинка исчезла полностью, оставляя после себя только черный фон.
—Доченька! — Послышался голос. Так близко, но вместе с этим и так далеко. Звук плыл, слоился, голос менялся с женского на мужской, с высокого на низкий. —Ты помнишь тот день? — Спросило что-то.
—Какой день? — Задала вопрос я. Но тот голос был такой сильный, внятный и громкий, грудной, властный, а мой, в сравнении, похож на жалкое мяуканье больного котёнка.
—Тот самый. Я горела тогда. И сейчас горю. — Ответил голос. Он резко поменялся, стал мягким, нежным, женским, звонким, высоким и не таким оглушающе громким.
—Горишь? Почему? — Я перестала слышать саму себя, а темнота так и не рассеялась, что-то, что говорило со мной так и не показалось, а очень хотелось бы увидеть это.
—А вы с Костенькой за меня не молитесь. Я хочу в рай, дочка. Попроси у Богородицы простить меня, все грехи мои. Она меня и пустит в свет. Жарко мне здесь. — Нечто говорило голосом родным и чужим одновременно, страшным и успокаивающим.
—Мы же не верим в Бога... И кто такая Богородица? Где жарко? В какой свет? Где я вообще?
—Верь. И ты, и он, поверьте. Матушка наша, защитница женского рода всего. Ты? Ты едешь ко мне. — Голос засмеялся.
—Куда — к тебе? — Спросила я, пытаясь понять кто это, и почему оно называет меня доченькой.
—В ад, Юленька. Я горю, и ты сгоришь. До тла. Все семь кругов пройдешь. Но я тебе помогу. — Смех звучал теперь отовсюду, громкий и страшный.
—Ты кто вообще? — Спохватилась я, уже начиная злиться на неизвестное. Не люблю, когда что-то не знаю и не понимаю. Хочу всегда быть в курсе всего, всего происходящего, последних новостей, обстоятельств и вообще в принципе контролировать все, себя в том числе.
—Ты меня не узнала? Я твоя мама, глупенькая! — Смех прекратился. —Помнишь, как он бил меня?
Я резко открыла глаза. Голова болела неимоверно. Машина. Маленькое, душное пространство, и в этом пространстве я лежу на холодном, мокром полу. Сильно трясет, каждая кочка отдается неприятным хрустом или болью в спине. Мне понадобилось минуты три, чтобы вспомнить все, что происходило до этого, и осознать, что еду в отделение, слава Богу не одна. Надо мной на небольшой скамеечке сидели Кот с Тяпой.
—Поднять меня сложно было? — Возмутилась я.
—Рот закрой. — Рявкнул Кот.
—Нахуй сходи. — Гаркнула я.
—Брату не дерзи. — Вступился Тяпа за него.
—Сама разберусь. — Я фыркнула.
—Разбиралка отпадёт, со всем самой разбираться. — Тяпка нахмурился.
—Сестре не дерзи моей, Тяпкин. — Чернов посмотрел на него исподлобья.
—Тяпу-то не трогай, ёбнутый. — Не люблю, когда личное превращается в публичное.
—А то че? — Брат кинул взглядом вызов.
—Прибью, вот чё. — Ответила я.
—Коту вот только угрожать не надо, сопля. Заебала моросить бесконечно. — Тяпкин смотрел сурово.
—Ебало завали. — Осадил его Кот.
—Сам завали, сука блохастая. — Я не успокаивалась.
—Я тебя щас завалю, недоросток. — Глаза Кота опасно сверкнули в темноте.
—Попробуй, очкошник. — Нервы натягивались всё больше, как канат, который в любую минуту может разорваться на две половины.
—Успокойтесь, припизднутые...
—Идите нахуй, я спать. — Развернувшись на бок, так и оставаясь на полу я прикрыла глаза. Не было сил перелезать на скамейку, да и смысла тоже. Тут итак хорошо. Спать в подобных условиях не привыкать, и похуже местечки видали.
—Тебе пиздец, Рысь, бойся. — Пригрозил Чернов. Но угрозу я пропустила мимо ушей, желая лишь отдохнуть и победить головную боль.
Наступила тишина. Только шум двигателей и колёс.
***
1943 год. Алма-Ата. Камера предварительного заключения. От лица Юли.
Нас завели в обезьянник, или по-сложному камеру предварительного заключения. Помещение грязное, холодное, обшарпанное и вонючее. На стенах мелом написаны разные слова, перечеркнутые палочки, счет дней, молитвы, срисованы иконы, в верхних углах чёрными тучами плесень... По телу пробежал неприятный холодок. На первый взгляд на нарах тут было штук так 40-45 таких же пацанов, с такими же статьями, той же судьбой и тем же прошлым. Пустые, уставшие взгляды красных от недосыпа глаз, съехавшие из-за переломов куда-то в сторону носы, рассечения и раны на лицах, разбитые костяшки мозолистых пальцев. Нас проводили взглядом до верхней, почётной нары, и продолжили свое дело.
Кто-то дальше рисовать на стенах что-то, кто-то играть в кости на папиросы, кто-то продолжал за ними наблюдать и болеть за игроков, раздавать советы. Поднялся шум, от которого голова заболела ещё сильнее. Мы втроём сидели на твёрдой, неудобной деревянной наре в молчании, никто это молчание нарушать не планировал. У нас в головах кружились свои мысли, и было бы хорошо разобраться для начала с ними, а потом лезть к другим.
Я повернулась лицом к небольшому окну за массивной решёткой, ржавые, толстые прутья выглядели мерзко и страшно, прикусила губу. Вспоминались отрывки странного сна. С чего бы мама являлась ко мне во сне, и почему я только слышала её, а не видела? Почему она в аду, если была чудесным человеком и женщиной? Как могут помочь мои молитвы? А она как может мне помочь? Какие семь кругов? Назойливые мысли путались, мешались, роились, как тысячи настойчивых жужжащих пчел.. А дальше что будет? Допросы? Колония? Несколько лет взаперти и по-итогу смерть от какой-нибудь инфекции из-за того, что в камере надышусь плесени, а потом подобие похорон в братской могиле где-то за территорией?
Нервно зарывшись пальцами в волосы, я закрыла глаза. Крепко-крепко зажмурилась. Не думать сейчас ни о чем нельзя, но и нормально, логически продумать план действий я просто-напросто не в состоянии. Шум ушёл на второй план, фантазия стала рисовать картинки о ближайшем будущем. Голова ещё и нехило кружилась, видно хорошо мне прикладом кто-то отвесил. Тварь. Ненавижу всех. Была б моя воля, вернулась бы в прошлое, и остановила Кота. Не были бы мы тогда сиротами, и не было бы этого кошмара.