Сохрани меня в памяти

— Но если ты вздумаешь вспомнить лишнее... если ты вздумаешь рассказать, кто подставил его отца... — голос отца звучал ровно, почти холодно.
— Тогда он может не дожить до следующей гонки.

Холод.
Шок.

Я смотрела на него, не веря, что это говорит мой отец.
— Ты... ты убил его отца? — слова вырвались сами.

Он даже не моргнул.
— Это было давно. Он лез не туда. Хотел вывести всё наружу. Его смерть была решением. А ты — моя дочь. И будешь делать, как я скажу.

Я сжала простынь так, что ногти впились в ладони.
Сердце стучало в горле, слёзы душили.
— Он не виноват... — едва прошептала я. — Он просто хотел знать правду.

Отец наклонился ближе, его тень упала на меня.
— Значит, ты промолчишь. Скажешь врачам, что ничего не помнишь.
Никакой гонки. Ни байка. Ни Кайла. Поняла?

Я кивнула. Не потому что согласна — просто потому что не могла произнести ни слова.

Я шла домой, как будто ноги были чужие.
В ушах всё ещё звучали его слова:
«Ты моя дочь. И будешь молчать».

Я молчала.
Но внутри всё кричало.

В квартире было темно.
Только лампа в коридоре и свет с кухни.

— Мам, ты дома? — голос дрожал, но я старалась держаться.

Мама вышла — усталая, в халате, с заспанными глазами.
— Элиана? Что случилось? Ты вся бледная.

Я не выдержала.
— Он... папа... он не тот, кем кажется.

— О чём ты?

— Он знал, что отец Кайла погиб не просто так. Потому что сам это устроил.

— Что?.. Подожди... ты с ума сошла?

— Он был его другом, мам. А потом просто вычеркнул его. Из-за денег, долгов, бизнеса. Это была не авария. Это было убийство.

Мама замерла, потом медленно села за стол.
— Я... я слышала когда-то. Что они ссорились. Что у них были какие-то долги. Но я думала... Это давно. Всё давно...

Телефон вибрировал на столе.
Мама машинально включила телевизор.

Голос диктора:
— Сегодня вечером был задержан участник нелегальных ночных гонок — Кайл Рейвен, сын легендарного байкера, погибшего при загадочных обстоятельствах более десяти лет назад. Официальные причины задержания не разглашаются. Полиция от комментариев воздерживается.

Я застыла.
Сердце сжалось.

Его задержали.
А я молчу.
Молчу, потому что мой отец держит его жизнь на ниточке.

Мама посмотрела на меня.
— Это он? Тот самый Кайл?

Я кивнула, слёзы катились по щекам.
— Я люблю его, мам. А сейчас он думает, что я всё забыла. А я просто... спасаю ему жизнь молчанием.

— С ним всё будет хорошо, — сказала мама с такой жалостью, что я разрыдалась сильнее.

— Мама, почему наш папа такой? — мой голос сорвался на крик. — Почему он такой? Скажи, мама!

— Успокойся, милая, — мама подошла, обняла меня, поцеловала в висок. — Всё будет хорошо.

— Когда, мама? — я хватала ртом воздух, захлёбываясь слезами. — Когда я его больше не увижу? Я не могу без него. Он — часть меня. И поэтому я тоже буду молчать... но придёт время, когда карма возьмёт своё.

Я вырвалась из её рук, ушла в комнату, хлопнув дверью.
Села на пол, прижала подушку к лицу и кричала в неё, чтобы никто не услышал.

Я плакала до утра.
Каждый день после этого был пыткой.
Год без него — самый долгий год в моей жизни.

Я просыпалась и смотрела на телефон, ожидая смс, зная, что её не будет.
Писала письма, которые никогда не отправляла.
Ходила в те места, где мы встречались, и стояла там одна, пока не начинался дождь.
Видела его в каждом прохожем, слышала его смех в звуке мотора.

И молчала.
Молчала, потому что знала — стоит мне сказать хоть слово, и его могут убрать, как убрали его отца.

Я стала другой.
Холоднее. Тише.
Но каждый вечер, закрывая дверь, я шептала:
— Прости меня, Кайл. Я всё помню. Я просто боюсь.

Я тогда думала, что сойду с ума.
После аварии все вокруг говорили, что мне нужно отдохнуть, что я должна «начать всё с чистого листа».
Но как?
Как начать, если половина твоего сердца осталась там, на дороге, среди осколков, рядом с ним?

Каждый день был похож на пытку.
Я жила, как в аквариуме: всё вокруг глухо, звуки — будто под водой, люди говорили что-то, а я слышала только своё сердце.
Он где-то там, он думает, что я его предала.

На терапии мне давали белый лист бумаги и просили написать, что я чувствую.
Я писала одно слово:
«Больно».
Иногда по сто раз подряд, пока чернила не размазывались от слёз.

Я научилась улыбаться.
Научилась делать вид, что у меня всё хорошо.
Научилась смеяться с подругами и рассказывать глупые истории.
А по вечерам — закрывала дверь, садилась на пол и доставала его фотографию из тайника.
Смотрела на нас двоих.
На ту девочку, которой я больше не была.
И на того парня, который, может быть, уже никогда ко мне не вернётся.

Отец говорил:
— Так будет лучше. Ты забудешь. Время лечит.
Но время не лечило.
Время просто научило меня молчать.

Мама иногда тихо входила в мою комнату.
Садилась рядом.
Гладила меня по голове, пока я засыпала с мокрыми от слёз щеками.
Она тоже знала, что я не забыла.
Но и она ничего не могла сделать.

Я избегала всех гонок.
Даже звук мотора заставлял меня вздрагивать, сердце колотилось так, что я прижимала руки к груди.
Однажды ночью я вышла на улицу, услышала гул где-то вдалеке и побежала туда.
Хотела хотя бы одним глазом увидеть его.
Хотела убедиться, что он жив, что он всё ещё ездит.
Но увидела только пустую дорогу и мигающий светофор.
И стояла там до утра,
Однажды я не выдержала и написала ему письмо.
Длинное.
Там было всё: и то, как я его люблю, и то, что мой отец причастен к смерти его отца, и то, что я молчала ради него.
Я запечатала конверт.
Долго держала его в руках.
А потом — сожгла.
Смотрела, как огонь пожирает бумагу, и плакала так, будто прощаюсь с ним навсегда.

Я никогда никому не рассказывала про тот вечер.
Мама спала, дом был тихим.
Я сидела на кухне, рыдала в голос, прижимая к груди его фото.
Я шептала:
— Кайл... прости меня... я всё расскажу, я не могу больше молчать...

Отец вошёл неожиданно.
Тихо.
Как тень.
Я даже не успела спрятать фото.

— Ты снова про него? — голос был ледяной.
Я молчала.

— Ты хочешь, чтобы он умер?
— Нет! — я вскрикнула. — Но я не могу так! Я не могу молчать! Я его люблю!

И тогда он ударил меня.
Резко.
Сильно.
Так, что я упала со стула.

— Никогда больше не произноси его имя. — Он наклонился ко мне. — Никогда.
Поняла?

Я лежала на холодном полу, прижимая ладонь к щеке.
Вкус крови во рту.
Слёзы жгли глаза.
И в ту ночь я подумала, что, может быть, так будет легче, если я просто исчезну.
Взяла ножницы.
Села на пол в ванной.
Но не смогла.
Мама постучала в дверь — и я, дрожа, спрятала всё под коврик.

На следующий день я снова улыбалась.
Сказала всем, что мне стало легче.
А внутри — умерла ещё сильнее.

После этого я молчала.
Молчала год.
Улыбалась, делала вид, что всё нормально.
А по ночам садилась на пол, доставала его фотографию и плакала.
Каждый день шептала его имя, даже если никто не слышал.

А потом я увидела его снова.
Здесь, в колледже.
Он стоял в коридоре, такой живой, такой близкий.
Я хотела броситься к нему, сказать всё.
Но вспомнила слова отца.
И улыбнулась.
Сказала, что не знаю его.

И с того дня я каждый раз умирала, когда он проходил мимо.