Обещание , сказанное вслух
Я чувствую, как взгляд этого мужчины раздевает меня.
Не с похотью — это было бы проще. Нет, он смотрит иначе. Холодно. Выверяя каждую деталь, словно оценивает товар или редкий экспонат перед покупкой.
И от этого становится хуже, чем если бы в его глазах был откровенный интерес.
Моё дыхание сбивается, хоть я и стараюсь держать его ровным.
Я вижу этого человека впервые, но уже понимаю: он — самый опасный в этой комнате. Самый влиятельный. Даже Каэль рядом с ним выглядит иначе — не слабее, нет... но настороженнее.
Он идёт ко мне медленно, каждый шаг отмерен, как будто мы участвуем в каком-то ритуале. Его движения без спешки, в них нет лишнего звука, и это молчаливое приближение давит сильнее, чем любой окрик.
Он останавливается так близко, что я чувствую лёгкий аромат дорогого одеколона, смешанный с чем-то металлическим, почти незаметным, но тревожным.
Его пальцы касаются моего подбородка. Не грубо, не агрессивно — он просто приподнимает моё лицо, заставляя смотреть прямо в глаза.
Проверяет. Не ломает, а испытывает. Смотрит так, будто хочет понять, что во мне ещё цело, а что уже треснуло.
Я заставляю себя не отводить взгляд.
Будто передо мной — не опаснейший человек, а старый знакомый. Я знаю, что если дрогну хоть на секунду, если позволю страху выдать себя — он это запомнит.
А такие, как он, всегда используют слабость.
Его голос звучит мягко, почти учтиво, но от этой вежливости становится только хуже:
— Тебя кормят? Как тебе этот дом?
Вопрос вроде бы простой, но подтекст режет сильнее ножа. Я не уверена, что это забота — скорее, проверка. Он хочет услышать не слова, а увидеть, как я на них отреагирую.
Я уже открываю рот, чтобы ответить, но тут вспоминаю: правила.
Каэль.
Можно ли сейчас говорить самой? Или отвечать за меня будет он? В груди что-то сжимается, волнение накрывает волной, но я стараюсь не выдать это наружу.
Каэль вмешивается. Его голос ровный, без тени сомнения:
— Сыта, чиста, в тепле.
Сыта? Чиста? В тепле?
Мне становится почти физически тошно от этой лжи, от того, как легко он выдаёт чужую реальность за правду.
Я чувствую, что между ними проскальзывает напряжение — оно не явное, но плотное, как натянутая струна. И я понимаю: эти двое слишком хорошо знают друг друга, чтобы в их вежливости не было скрытого яда.
Мужчина улыбается.
Но эта улыбка — не радость, не приветствие. Она слишком ровная, почти математически выверенная. И в ней, под тонким слоем обаяния, опасность.
— Я Ренато, — произносит он.
Мои глаза непроизвольно расширяются.
Ренато.
Имя складывается в картинку быстрее, чем я успеваю осознать. Теперь всё начинает вставать на свои места.
Я помню, как отец говорил о нём. Как в одном из разговоров его голос сорвался — сделка с Ренато сорвалась. Я не знала подробностей, но теперь знаю точно: за всем этим стоит именно он.
Не Каэль. Он.
Он убирает руку так же спокойно, как и положил. Жест — почти вежливый, но я всё ещё чувствую на коже тепло его пальцев, словно отпечаток.
Игра началась.
И я — часть ставки.
Ренато не торопится садиться.
Он поворачивается к Каэлю, и в его лице появляется мягкая, почти светская улыбка, которая, однако, не греет.
— Как твоя... "гостиница"? — он делает едва заметную паузу, его взгляд на секунду возвращается ко мне, — уютно? Гостям нравится?
Слово гостиница он произносит так, что в нём слышится всё, что он хочет этим сказать: это моё, я просто позволяю тебе пользоваться.
Каэль отвечает без заминки.
— Всё в порядке. Все "номера" заняты, обслуживание — на высшем уровне.
Я замечаю, как уголок губ Ренато едва заметно дёрнулся — не то улыбка, не то знак раздражения.
Он делает шаг в сторону, и теперь они стоят почти вплотную. Их голоса остаются тихими, но каждое слово отдаётся гулом внутри меня.
— Это хорошо, — продолжает Ренато, как бы не замечая подтекста. — Особенно... когда речь идёт о таких редких гостях.
Он снова смотрит на меня, задерживая взгляд чуть дольше, чем положено.
Каэль отвечает так, будто не замечает этого:
— Редкость — лишь вопрос предложения.
В его голосе нет улыбки, но в словах — тонкий вызов.
Ренато чуть склоняет голову, будто оценивая ход в шахматной партии.
— Иногда... — он тянет слова, — предложение зависит не от нас.
Что это сейчас было? Угроза?
Я вижу, как их взгляды сталкиваются — не громко, не явно, но в этом столкновении больше, чем в любом крике.
Каэль меняет тему с такой лёгкостью, словно сам нажал кнопку переключения:
— Как твои дела? Там.
Он делает ударение на последнем слове, и я понимаю, что речь идёт о чём-то, что не должно быть при мне.
— Стабильно, — отвечает Ренато, но в его интонации появляется сталь. — Я ведь умею держать слово.
— Как и я, — парирует Каэль. — И мы оба знаем, что в этом бизнесе это дороже золота.
Их голоса остаются спокойными, даже мягкими. Но в каждом слове — толчок, проверка, игра на грани.
Они проходят к столу почти синхронно, и я слышу, как стул тихо скользит по полу, когда Ренато садится во главе. Каэль занимает место напротив, чуть откинувшись, но не расслабляясь.
А я остаюсь стоять у края ковра.
Не за столом, но и не в тени. Ровно в зоне видимости.
Они не смотрят прямо на меня, но я знаю — оба видят каждое моё движение.
Пока мужчины обмениваются вежливыми ударами, я стою чуть в стороне и пытаюсь считать их, как карту.
Ренато двигается медленно, будто всё время выбирает, куда поставить ногу — как человек, которому принадлежит каждая доска в этом полу.
Каэль, не делает резких жестов, но в его спокойствии есть настороженность, как у хищника, готового к прыжку.
Я отмечаю мелочи.
Кто первым делает паузы. Кто чуть склоняет голову, кто держит прямую осанку, а кто позволяет себе слегка опереться на стол.
Это игра власти, только без слов.
Маркус стоит справа от Каэля, его ладонь лежит на поясе — там, где под пиджаком явно скрывается оружие. Он не смотрит на меня, но угол его зрения всё равно цепляет мои движения.
Диего же... он не прячет взгляд. Стоит в стороне, но так, чтобы видеть меня и Ренато одновременно. Его глаза ленивые, но за этой ленивостью я ощущаю что-то хищное — будто он ждёт, когда можно будет подойти ближе.
И тут — резкий сбой ритма.
Ренато внезапно обрывает разговор с Каэлем и поворачивается ко мне:
— Сеньорита, — его голос мягкий, но в этой мягкости сквозит что-то режущее, — почему же вы всё это время стоите? Прошу... — он делает жест рукой в сторону стола, — присаживайтесь.
Моё сердце ускоряется.
Я чувствую, как все взгляды невольно переключаются на меня.
Я делаю шаг.
Каэль не говорит «нет», но его взгляд — холодный, внимательный — явно предупреждает.
Я сажусь, ощущая, как ткань кресла холодит сквозь тонкую ткань.
Ренато чуть склоняется вперёд, не отводя взгляда:
— Ты ведь знаешь, что он не всегда говорил правду?
Вопрос звучит как обыденная реплика, но между нами зависает пауза.
Я не сразу понимаю, кого он имеет в виду, пока не ловлю лёгкий, почти насмешливый взгляд в мою сторону.
Отец. Он говорит об отце.
Я открываю рот, чтобы что-то ответить, но Ренато не ждёт.
Он уже поворачивается обратно к Каэлю, будто и не сказал ничего значительного, и разговор возвращается к деловому тону.
Диего тем временем обходит стол, наполняя бокалы густым красным вином.
Он делает это медленно, почти церемониально.
Наливает Ренато, затем Каэлю, потом Маркусу... и лишь бросает короткий взгляд на мой пустой бокал. Улыбка — короткая, с намёком: тебе — ничего.
Вино играет рубиновыми бликами в свете ламп. Мужчины продолжают говорить — о делах, о людях, которых я не знаю, и о чём-то, что явно важнее, чем звучит вслух.
Я остаюсь слушателем, но каждое слово стараюсь запомнить до последней интонации.
Каэль сидит рядом, но его тело чуть развернуто в мою сторону, словно он случайно загораживает линию прямого взгляда Ренато.
Это не защита — скорее контроль: он хочет, чтобы каждое слово, которое я услышу, прошло через него.
Ренато, не спеша, делает глоток вина. Его взгляд скользит по столу, по лицам, а потом снова возвращается ко мне.
— Я слышал, у твоего отца... была привычка брать то, что ему не принадлежало. — его голос остаётся тихим, но я чувствую, как этот тихий тон режет сильнее крика.
Каэль даже не смотрит на него.
— Привычка, которая обошлась ему слишком дорого, — отвечает он так же спокойно, перекладывая приборы, будто всё это не более чем обсуждение погоды.
Маркус напрягается, хотя его лицо остаётся каменным. Я замечаю, как его пальцы чуть сильнее сжали нож в руке — не угрожающе, а будто он готов к чему-то заранее.
Диего ставит бутылку на стол, но не садится. Он обходит за моей спиной, останавливается чуть дольше, чем нужно, и я чувствую его взгляд в затылок.
Слишком близко.
— Но ведь привычки передаются, не так ли? — продолжает Ренато, уже не глядя на меня, а изучая реакцию Каэля.
Я ощущаю, как Каэль слегка двигается, отодвигая мой стул на пару сантиметров назад, будто случайно. Но я понимаю — это не случайность. Он держит дистанцию.
— Здесь нет привычек. Здесь есть правила, — отвечает он, и в его голосе появляется сталь.
В этот момент я понимаю, что этот ужин — не просто еда.
Это торговая площадка, где товаром может стать всё — деньги, власть, жизни.
И я — тоже часть этого торга.
Разговор мужчин продолжается, но теперь я слышу только фрагменты: «долг», «потерянный груз», «информация».
Они не называют имён и дат, но я чувствую, как внутри меня растёт холод — эти слова касаются меня больше, чем я хочу верить.
Ренато снова бросает взгляд.
— Уверен, мы найдём решение. Главное — чтобы все помнили своё место.
Я ловлю, как Каэль напрягает челюсть, но ничего не говорит.
Диего тихо усмехается за моей спиной, и эта усмешка почему-то пугает сильнее всех слов за столом.
Ренато медленно поднимается из-за стола. Его движения неторопливы, как у человека, который привык, что все вокруг подстраиваются под его ритм. Он благодарит за ужин, бросает несколько коротких фраз Каэлю и уже вроде бы направляется к двери... но останавливается.
Я чувствую, как воздух в комнате меняется — будто кто-то приглушил шум и свет.
Он разворачивается и идёт ко мне. Не спеша. Каждый шаг — выверенный, тихий, но почему-то громкий для моего слуха.
Между нами остаётся меньше метра, и он наклоняется чуть вперёд, вторгаясь в моё личное пространство.
Его губы почти касаются моего уха, когда он говорит:
— Я вернусь.
Тон ровный, без угрозы. Но от этих слов по позвоночнику пробегает холодок.
Я понимаю, что он сказал это так, чтобы слышали остальные.
Чтобы это стало обещанием — или предупреждением — для всех в этой комнате.
Он отстраняется, задерживает на мне взгляд на пару секунд, будто запоминая каждую деталь моего лица, и разворачивается.
Дверь закрывается за ним мягко, но я всё равно вздрагиваю.
Каэль остаётся стоять у стола, не двигаясь.
Он смотрит на дверь ещё несколько долгих секунд, словно пытается прочитать в ней продолжение разговора, который мы не услышали.
Тишина тянется.
Потом он медленно переводит взгляд на Маркуса.
— Посели её в той комнате.
В его голосе нет эмоций — ни раздражения, ни заботы. Просто приказ, как будто речь идёт не о человеке, а о предмете, который нужно переместить.
Маркус коротко кивает, его лицо остаётся каменным.
Каэль отходит от стола, даже не бросив на меня взгляда, и выходит, оставляя за собой ощущение чего-то незавершённого.