ЧАСТЬ II. Глава 10
44 дня до твоего возвращения
ШОН: Вновь и вновь я возвращался мыслями к словам Фэллон, произнесенным тем вечером.
Я изрядно испугался, когда ты внезапно выбежала из паба, не объяснив ни слова, и заметил слезы, сверкающие в уголках твоих глаз. Все это напомнило мне о вечере Хэллоуина в колледже, когда ты была особенно соблазнительна в том театральном корсетном платье из зеленого бархата. И теперь в блузке такого же цвета ты снова вызвала у меня волну наших общих на двоих воспоминаний.
Все закрутилось, когда Фэллон вышла следом за нами. Ты отстранилась, вытирая слезы и отворачиваясь. Я пытался объяснить ей, что должен отвезти тебя домой, что не могу оставить в таком состоянии, тогда как она могла поехать с нашими коллегами. Я не бросал ее, нет. Просто тогда я понимал, что нужен тебе гораздо больше, чем своей девушке. А я всегда выберу тебя, если буду знать, что нужен тебе.
Но пока я пытался все объяснить Фэллон, ты незаметно вызвала такси, которое оказалось чертовски близко к указанному адресу. И вот ты окликнула меня, пока я смотрел в напряженные глаза Фэллон, наполнявшие меня чувством вины и растерянности.
– Все в порядке. Я поеду, Шон. Увидимся, – ты махнула мне рукой на прощание, хлопнув дверцей автомобиля прежде, чем я смог воспрепятствовать. – Фэллон, была рада встрече.
Ты прощально улыбнулась из окна такси, и она ответила легким кивком, прежде чем ты уехала в неизвестном направлении. Я остался стоять, не зная, что делать, разрываемый между вами двумя – моим прошлым и настоящим.
Я машинально похлопал по карманам в поисках сигарет, но вовремя вспомнил, что оставил пачку на столике. Фэллон внимательно изучала меня, скрестив руки на груди. Я готов был к любому выражению ревности, но ее молчание било сильнее любых слов.
– Подруга, говоришь? – наконец произнесла она.
Я сдерживал рвущееся наружу раздражение, вызванное тревогой за тебя, отсутствием сигарет и тяжелым отрезвляющим взглядом Фэллон.
Знаю, я должен был объясниться с ней тогда, рассказать все о нас в колледже. Но я верил, что смогу справиться, что смогу быть тебе другом, в котором ты так отчаянно нуждалась. И считал, что именно присутствие Фэллон в моей жизни поможет мне в этом. Но как же сильно я ошибался.
Уже несколько дней Фэллон избегала меня, даже во время перерывов между репетициями и спектаклями. Ее отстраненность была очевидна, и каждый наш выход на сцену превращался в мучение. Холодность, исходящая от нее, пронизывала меня насквозь, делая каждый момент на сцене источником дискомфорта. Если раньше наши герои «искрили» энергией, как заметил Холден на утреннем собрании, то теперь над нами «сверкали молнии» напряжения.
– Разберитесь с этим! – строго сказал нам режиссер-постановщик, и его взгляд, задержавшийся на мне дольше обычного, говорил сам за себя: «напортачил – исправляй». Думаю, что коллеги тогда окончательно убедились в нашем тайном романе.
Фэллон не желала ничего обсуждать, и я решил дать ей время остыть. С каждым днем я все чаще думал о неумолимом приближении конца гастролей, а значит и дня, когда мы вернемся в Чикаго, а ты останешься здесь, в Лондоне. Кто знает, когда мы снова сможем провести несколько дней вместе. Я хотел побыть с тобой столько, сколько будет возможно, несмотря на все сложности: твое замужество, мою работу и отношения. А уже потом, в Чикаго, планировал разгребать последствия своих решений.
Глубоко вздохнув, я прислонился к перилам набережной, а пальцы нервно перебирали провода наушников. Ты должна была прийти с минуты на минуту, и последнее, чего мне хотелось, так это чтобы мысли о Фэллон омрачали нашу встречу.
Тени удлинялись по мере того, как солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая лондонские улицы в золотистые тона. В ушах звучала музыка Keane, и я погружался в их аккорды, глядя на густое летнее небо, пропитанное закатным светом, и на переливы его отражения в ряби речной воды. Лиричные звуки клавиш проникали в меня, помогая заглушить шум города и вытеснить ненужные мысли. Я слушал эту песню уже не раз, но сегодня ее строки отзывались в моей душе особенно сильно.
I came across a fallen tree, I felt the branches of it looking at me... (Я наткнулся на поваленное дерево, и почувствовал, как его ветви смотрят на меня...)
Ностальгия, потерянные моменты, несбывшиеся мечты – все это звучало в каждом аккорде. В груди щемило от осознания, будто песня была написана специально для меня, чтобы я понял: это не просто случайность, не просто встреча, не просто друг, которого я хотел бы видеть снова и снова.
И вот я заметил тебя на противоположной стороне улицы. Ты шла по тротуару, уверенно лавируя между прохожими. Словно замедленная съемка по застывшему на миг дыханию, по осколкам моего разбитого сердца. За последние несколько лет я много раз представлял наши встречи, но никогда не думал, что все окажется именно так.
Somewhere only we know... (В каком-то месте, известном только нам...)
Завершающие строчки песни в наушниках то и дело напоминали о том, что между нами было и что осталось. Каждое слово обретало для меня новый смысл, глубже проникая в душу.
Я вынул наушники, и те соскользнули из рук, когда я двинулся навстречу, ощущая, как с каждым твоим шагом мое сердце бьется все чаще. Гудки машин, смех туристов, крики уличных торговцев – все растворилось в фоновом гуле, словно оставляя только нас двоих на этой мостовой.
Ты снова здесь. Снова передо мной. И это уже не случайность. Это именно тот момент, которого, мне хотелось верить, мы ждали. В этот миг все проблемы, о которых я думал последние несколько дней, показались далекими и незначительными. Этой очередной встречи мы оба ждали, пусть даже боясь признаться в этом самим себе.
– Привет.
Мы обменялись легкими поцелуями в щеку.
– Привет, – ответил я слишком быстро, слишком сдавленно, будто за эти четыре дня разучился разговаривать.
Ты извинилась за опоздание, поправляя ремешок рюкзака, пока рассказывала о кругах, которые пришлось сделать в поисках парковки. Я кивал, замечая игру солнечных бликов на твоих волосах, собранных в небрежный пучок. Белая блузка облегала стройную фигуру, заправленная за пояс узких джинсов, а мой взгляд скользнул по кроссовкам – белоснежным, без намека на оранжевые шнурки, которые так хорошо запомнились мне.
– Кеды нынче вышли из моды, разве нет? – спросила ты, игриво щурясь от солнца.
Я пожимаю плечами:
– Странно, что шнурки не оранжевые.
Смех твой прозвучал неожиданно звонко, нарушая ритм городского шума, и я не смог сдержать улыбку.
– Они только притворяются белыми. Чтобы не привлекать внимания.
Мы двинулись вдоль набережной, и Лондон начал медленно танцевать калейдоскопом картинок. Справа Темза переливалась под лучами заходящего солнца, слева, прямо на мостовой – уличные музыканты напевали в микрофон под аккомпанемент гитарных струн и барабанных установок. Воздух наполнялся ароматом жареного миндаля и кукурузы из ближайших переставных ларьков, смешиваясь с речной свежестью.
– Фэллон не против, что ты сегодня со мной? – поинтересовалась ты, глянув на пролетавших в небе чаек. Те так и норовились попрошайничать у бегающих ребятишек с разноцветными шарами.
«Она даже не знает, но кому какая разница», – подумал я и сделал вид, что поправляю рукав рубашки, скрывая напряжение.
– Все в порядке, Калери, – вместо этого ответил я, подстраиваясь под твой прогулочный шаг. – Не стоит переживать.
– Я до сих пор чувствую себя виноватой. Я не должна была приходить тогда, – призналась ты, замедляясь.
– Все в порядке. Мы все обсудили. Это больше не твоя проблема.
– Мне просто... хотелось забыться, понимаешь? Хотелось почувствовать ту свободу, которая была у нас до того, что... ну до всего этого.
Я остановился, опередив тебя на пару шагов и мягко взял за плечи, заставляя встретиться со мной взглядом.
– Калери, пожалуйста, послушай меня, – сказал я. – Не хочу, чтобы ты когда-либо снова переживала за это. Тем вечером не случилось ничего, за что должно быть стыдно. Мы весело провели время. Мне было хорошо. Тебе было хорошо. И это главное. Фэллон... я говорил ей, что пригласил тебя. Для нее это не был сюрприз.
– Мне показалось иначе, – тихо ответила ты, сокрушенно глянув на мыски своей обуви.
– Ну, тебе показалось, – мягко возразил я, поднимая за подбородок, чтобы ты снова посмотрела мне в глаза. – Она знала, что ты придешь. Мы видимся с ней каждый день в театре, на сцене играем практически каждый вечер, обедаем, ужинаем, – я умолчал о том, что мы не говорили друг с другом уже четыре дня, если можно сказать так о том, что меня попросту избегают. – А с тобой я могу не так часто встретиться. Тем более вечером.
Ты выдохнула, сжала губы в тонкую линию, но через мгновение кивнула, соглашаясь.
– А сейчас предлагаю перекусить чем-нибудь. Я проголодался пока ждал тебя.
– Не так уж сильно я опоздала! – возразила ты, слегка толкнув меня в плечо.
– Ты сама сказала, что объездила квартал пару раз, – улыбнулся я, и на твоем лице снова проступили драгоценные мне ямочки.
Мимо нас пробежала группа молодых людей, шумно смеясь. Один из них случайно задел тебя, отчего мне пришлось вновь обхватить тебя за плечи и прижать к себе, тогда как парень обернулся и уже на бегу сильно извинялся. Ты улыбнулась ему, а лицо осветилось неожиданными воспоминаниями о годах студенчества. Ребята напомнили нам нас самих. Беззаботные, юные, быстрые и смелые.
Мы вновь зашагали вдоль воды в сторону моста, где толпились туристы: кто-то фотографировал панораму, кто-то торопливо листал путеводители, а влюбленные пары не обращали внимания ни на что, кроме друг друга. Уличная жизнь Лондона пульсировала в своем уже привычном для меня ритме.
Ты нервно поправила прядь волос, не снимая солнцезащитные очки, в очередной раз оглядываясь через плечо. Пальцы твои то сжимали, то разжимали ремешок сумки, ты недоверчиво реагировала на окружающих. И когда твой взгляд скользил по мне, я чувствовал все скрытые тобой эмоции, эту настороженность и готовность бежать, спрятаться.
– Ты переживаешь из-за папарацци? – спросил я, слегка касаясь локтя.
– Прости. Это так заметно? – смущенно улыбнулась ты. – Я обычно игнорирую их.
– Это как-то связано с недавней шумихой вокруг Рейнолдса без кольца? – я кивнул в сторону киоска с прессой через дорогу.
– Только слепой не видит первые полосы газет в этом чертовом городе! – возмущенно прошептала ты.
– Как я уже понял, в Лондоне или королевская семья, или Бекхэмы, или твой супруг – других на первые полосы, кажется, не размещают. А еще газеты сметают практически сразу. По крайне мере, по возвращении с пробежки по утрам я становлюсь свидетелем того, как жители города сходят с ума по новостям из прессы.
Мы свернули к небольшой площади, пользуясь возможностью слиться с толпой. Здесь было куда больше уличных кафе и лотков с едой.
– Ты в порядке? В смысле, у вас все в порядке? – спросил я, борясь с желанием остановиться и взять тебя за руку.
– Да. Почему ты спросил?
– Ну, без кольца он или нет, но вы в последнее время редко появляетесь вместе.
– Дэниел старается сделать все, чтобы я могла жить спокойно в лучах его славы.
Я скептически покосился на тебя, но в ответ ничего не сказал. Ответы и без того уже висели в воздухе.
– Что? Он правда сделал очень многое, чтобы я вот так свободно могла передвигаться по городу, не преследуемая толпами папарацци, – продолжила ты немного возмущенно. – Так трудно быть замужем, находясь на виду у публики. Ощущение такое, словно живешь в аквариуме. Самые обыденные вещи создают новости. И это очень выматывает.
– Было бы гораздо проще, если бы ты закончила и издала свои романы, – предположил я. – Тогда бы о тебе писали не как о супруге Рейнолдса, а, возможно, даже о нем упоминали бы вскользь в твоих интервью.
– «Иметь жену с мозгами считается неподобающим, а иметь жену с репутацией писателя – это уже на грани скандала», – процитировала ты.
– Дай угадаю... Джейн Остен устами Энн Хэтэуэй? – спросил я, и ямочки на щеках выдали тебя с потрохами. Ты все еще также забавно морщила нос, когда вот так искренне улыбалась.
– Как же мне не хватало этих киновикторин с тобой, Шон! – воскликнула ты, буквально осветив своей улыбкой всю улицу. – Ты смотрел «Джейн Остен»? Джеймс Макэвой просто душка! Умный, дерзкий, обаятельный Том Лефрой!
– Я начинаю ревновать... – пошутил я, и ты вновь легонько толкнула меня плечом.
– Прекрати! Его игра настолько завораживает. Глубина испытываемых к Джейн чувств. Эта страсть, эта ирония. А какая любовь!..
– Которой не суждено сбыться.
– Но эта химия... Интеллект, искрящийся между ними, эти напряженные и одновременно игривые диалоги.
– «Что за смысл в жизни, если мы не будем вместе?» – процитировал теперь я, перебивая, и ты резко глянула на меня, замерев на долю секунды и густо покраснев. – «Я не могу предложить тебе богатства или положения, но я могу предложить тебе себя – свои сердце и душу».
Было особенно приятно вновь заставить тебя смущаться. Словно и не было этих лет порознь, не было кольца на твоем пальце, не было всех тех женщин в моем прошлом.
– Только не говори мне, что ты именно так знакомишься с девушками по всему миру? – усмехнулась ты, скрестив руки на груди и приподняв бровь.
– Так уж «по всему миру»? Я, по-твоему, все еще Казанова? – рассмеялся я.
– Всегда был. Всегда будешь.
– Ауч! Но на твой случай у меня припасено еще одно, – сказал я, останавливаясь и преграждая тебе путь, и выдал следом то, что высек в своей памяти в первое лето после твоего отъезда: – «Ты жила своей жизнью, и я не хотел думать о том, что ты любишь кого-то другого. Я хотел запомнить нас такими, какими мы были.»
– Пробуешь сразить меня наповал, Шон Кейн?
– А получается?
– «Дневник памяти» это хитрый прием, знаешь, правда? – ответила ты, иронично улыбаясь. – Не будь я замужем, точно повелась бы как девчонка.
– Черт! Я опоздал на сколько: пару лет?
– Четыре года.
Я отступаю, и мы продолжаем медленно пересекать площадь, поочередно останавливаясь у каждого киоска, присматриваясь к меню и ценам. Ты внезапно задержалась у небольшого прилавка, задумчиво покусывая нижнюю губу, – тот самый жест, заставлявший мое сердце учащенно биться еще в колледже.
– Две порции, пожалуйста. – Пока ты заказывала рыбу с картофелем, я любовался тем, как лучи заходящего солнца золотили рыжие оттенки в твоих волосах, тихо восхищаясь рассыпанными по носу веснушками, что казались ярче после редких солнечных дней.
Повернувшись ко мне, ты улыбнулась, и в изумрудных глазах – таких же ярких, как в наши студенческие дни – мелькнула та самая искорка, которую я помнил из Чикаго.
Я протянул купюру продавцу, и на этот раз ты не стала спорить, позволив мне заплатить. Этот жест значил больше, чем можно было выразить словами – моя маленькая победа, крошечный знак того, что ты снова готова пустить меня в свое пространство, позволить заботится и ухаживать. Пусть даже так.
Бумажные пакеты с картофелем практически сразу начали промокать от температуры пара в руках, наполняя воздух вокруг нас аппетитным ароматом жареного.
– Может, присядем? – я кивнул в сторону небольшого фонтана, где на каменном бортике уже расположились несколько отдыхающих.
Ты одобрительно мотнула головой, и мы заняли свободное место, тесно устраиваясь друг перед другом. Вода в фонтане тихо плескалась, отражая вечерние огни, а вокруг с надеждой кружили голуби, высматривая крошки на разогретом за день асфальте.
Ты аккуратно выуживала ломтики соленой картошки из своего пакета, осторожно и с наслаждением откусывая каждый кусочек жареной рыбы, и в этот момент твой взгляд скользнул по вырезу моей рубашки, зацепившись за свисающие провода наушников.
– Что ты слушал? – спросила ты неожиданно, поднимая на меня глаза.
– Keane, «Somewhere only we know». Никак не могу избавиться от этой песни, – ответил я с невольной усмешкой, сдерживая внутри что-то личное, трудно выразимое словами.
– О-о... Ты любил эту песню. Мы даже когда-то обсуждали ее, помнишь? – и в голосе появилось нечто тонкое, почти нежное, словно разделенные на двоих воспоминания. – А еще ты вечно строил теории о том, почему все самые хорошие песни про грусть.
– Так и есть, – отвечаю я, слегка пожимая плечами. – Все еще не могу понять почему, но, кажется, музыка всегда говорила мне больше, чем слова. Когда не знаешь, как выразить то, что чувствуешь, просто дай другому послушать музыку.
Меланхоличный настрой песни тотчас призраком вытягивает из меня старые, забытые чувства, пока наблюдаю как ты становишься задумчивой, понимая меня без слов. В этот миг я понял, что в тексте Keane скрывались наши жизни: совершенно разные пути, все то, что мы никогда не смогли сказать друг другу. Все, что было, и что так и не случилось.
И неожиданно перед глазами, словно обрывок киноленты, четко выстроилась сцена того дня, когда мы впервые слушали Maroon 5. Один из тех теплых дней, когда природа окрашивала листву деревьев в оттенки осени, а ветер играл с твоими волосами. Я всегда завидовал этому эфемерному проходимцу.
– Помнишь, «Songs about Jane»? – слова сами слетели с моих губ, едва я успел понять, что произношу их.
Ты замерла, чуть прищурив глаза, и с удивлением кивнула. Я тотчас понял: ты тоже помнишь все.
– Конечно. Кажется, мы тогда заслушали этот альбом буквально до дыр.
Я кивнул, поддаваясь грусти, внезапно накатившей на меня. Вспомнил, как мы обсуждали каждый трек, как внимательно прислушивались к каждой строчке, словно это был некий код, помогавший нам понять собственные чувства.
– Мы были такие... наивные, – произнес я с легкой усмешкой, а ты не преминула улыбнуться в ответ. – Или слишком самоуверенные.
Я давно не слушал Адама Левина. Для меня это как возвращение в ту пору. Время прошло, а песни остаются. Я боялся снова вернуться в те чувства, зная, что все это уже без тебя.
– Ты знаешь, что «She Will Be Loved» когда-то была моим любимым треком в их альбоме? – внезапно признаешься ты, облизав с пальцев капельки масла и соли. – И мы, между прочим, постоянно о ней спорили!
Я чуть не подавился картошкой, засмеявшись.
– Господи, как давно это было!
Ты игриво толкнула меня в плечо, но заулыбалась, продолжив:
– Я считала, что это про нас с тобой, а ты говорил, что это «слишком прямолинейно». И все отрицал.
Я отложил пакет с едой и встретил твой взгляд. В произнесенных словах ощущался секрет, пронесенный через все эти годы, не просто воспоминания. Странным образом, это был наш способ – и тогда, и сейчас – молча говорить о том, что не нуждалось в словах.
– Ты всегда была более романтичной, чем я, – пробормотал я, вытирая руки салфеткой. А ты просто закатила глаза, жуя картошку, тогда как мое сердце болезненно сжалось.
В голове зазвучали первые аккорды «Harder to Breathe», как саундтрек к нашим самым сложным периодам. Ее ритм бился в висках – тяжелый, настойчивый, подобно моему сердцу, когда ты вот так просто рядом. В ней было все: и жгучее желание, и гнев от осознания, что мы застряли в порочном круге, и горькое разочарование от того, что выбраться из всего этого невозможно.
А еще был «Secret». Тихий, пронизывающий, как твой взгляд в полумраке бара тем вечером. Она заставляла вспоминать все несказанное между нами – слова, застрявшие в горле, прикосновения, прерванные в последний момент. Это была наша общая тайна, которая одновременно мучила и освобождала. Каждый аккорд, всплывающий в памяти, звучал как признание: между нами было больше, чем дружба. Больше, чем мимолетное увлечение.
Ты доедала последние кусочки картошки, закинув голову назад, чтобы поймать крошечную хрустящую полоску на дне пакета. Я не мог отвести взгляд от линии шеи, от того, как свет ближайшего фонаря играл на твоей коже.
Ломтик жареного картофеля упал на брусчатку, предварительно щелкнув тебя по носу, – мгновение, и стая голубей с шумным хлопаньем крыльев ринулась наперегонки, поднимая вихрь пыли и перьев.
Мы инстинктивно пригнулись, навстречу к друг другу. Твой смех звенел в моем ухе, пока я размахивал пакетом, отгоняя наглых птиц.
– Рыцарь в сияющих доспехах, – сквозь смех пробормотала ты, когда я швырнул остатки своей порции подальше, отвлекая пернатых.
Дети за спиной визжали, брызгаясь водой из фонтана, их голоса сливались с плеском струй.
Моя рука сама потянулась к твоему лицу – большой палец скользнул по уголку твоих губ, сметая крошку. Ты замерла. На миг будто стало слышно, как учащенно бьется твое сердце, а затем ты отвела взгляд, одернувшись назад.
Мы молчали. Но глаза... Боже, твои глаза говорили за тебя.
Я вспоминал все то, о чем ты сказала.
Я помнил все. Помнил, как ты закатывала глаза в пиццерии, когда мы спорили о текстах песен. Помнил, как ты напевала эти самые песни под нос, когда думала, что я не слышу. Помнил, как трепыхалось сердечко, когда я целовал твои пальцы украдкой в кинотеатре.
Это были наши молчаливые признания, попытки понять друг друга в мире, где было непозволительно выразить то, что мы, возможно, до сих пор обоюдно чувствовали.