глава 9
Лекса Рейн
сидела в аудитории и чувствовала, как внутри меня всё напрягается, словно струна, которую в любой момент вот-вот перерастянет. За столом внизу преподавательница листала тетради — её пальцы деловито постукивали по бумаге, хранительница порядка в этом хаотичном мире учебных заданий и оправданий. В воздухе стоял запах кофе и старых маркеров, а через окно в коридор просачивался бледный свет — день был непримечательным, как и все остальные в этом семестре, по крайней мере так должно было быть.
Она провела пальцем по листку и остановилась на моём имени. Небольшая пауза — и я сразу поняла: сейчас начнётся. Всегда так — моё имя вызывает у неё больше эмоций, чем у остальных. Что ж, хорошо. Я ждала.
— Лекса Рейн, готова? — спросила она, поглядывая на меня из-под квадратных прозрачных очков. Голос её был тонкий, наполненный пренебрежением, будто я — пятно на её идеально выглаженном платье.
Я покачала головой. Ни готова, ни желаю быть готовой. Мне было плевать на домашние задания, на дедлайны, на то, что от меня хотят. В голове снова крутилась мысль о завтрашней свадьбе, о Шарлотте, о её «милом», о том, как всё вокруг меня рушится, а они продолжают жить по своим правилам.
Она раздражённо выдохнула и, не поднимая глаз, зачеркнула моё имя. Этот жест был признаком: тебе не место здесь. Но я не умею смиряться с таким отношением.
— Прекрасно, Лекса, — сказала она медленно, наслаждаясь каждой буковкой, — отец богатенький, значит, учиться не надо?
Я почувствовала, как адреналин ударил в виски. Слова будто плевок — прямо в лицо, и не потому, что это правда, а потому что она решила сделать из этого шоу. Я сжала кулаки так, что костяшки побелели.
— Вас не касаются деньги моего отца. — говорю я, снимая с себя чёрный капюшон толстовки. — Не суйте нос куда не надо.
Я говорю это холодно, ровно — чтобы не дать себя разжалобить. Она делает шаг, я не отступаю. В аудитории повисло напряжение, как перед грозой.
Потом она подошла ближе. Я видела каждую черту её лица: нос, подбородок, наигранное удивление, которое быстро сменилось раздражением. И вдруг — ладонь в полёте, звук удара, резкий, как треск палки. Она ударила меня по щеке так сильно, что я рухнула на пол. Ненавижу, когда люди недооценивают силу мизансцены — а она точно рассчитала это: эффект для аудитории, для её статуса, для публичной власти.
Всё вокруг ахнуло. На секунду всё застыло. Моё ухо гудело, в голове пронеслась вспышка — не боль даже, скорее удивление от самой дерзости удара. Я не думаю, что отчаяние — это правильное слово. Я злилась, и это было гораздо опаснее.
Я встала. Сердце стучало как молот. В глазах у меня плескалась такая смесь злости, стыда и чего-то ещё, чего я не хотела признавать даже себе. Но уступать — не в моём словаре. Шагнула к ней и ответила ударом кулака. Удар вышел криво, не технично, но — сильный. Навыки самозащиты мне не прививали, но злость — она учит быстро.
Она тоже упала, вскрикнула, и в аудитории сразу же поднялся смех и крики — кто-то звонит на телефоне, кто-то шёпотом обсуждает. Их реакции — маска. Сколько лиц у людей, когда они смотрят на тебя в такие моменты. Мне хотелось сорвать их маски и показать, как они выглядят на самом деле. Но я только взяла сумку и вышла из аудитории, захлопнув дверь так, чтобы резонирующий звук отразился в коридоре. Пусть услышат: я не игрушка.
---
Дома меня встретало то же старое ощущение: как будто мир продолжается без меня — отец вмещал в себя все миры, кроме моего. Я слышала его голос из дальнего конца квартиры, и он кричал на меня, но уже по-другому — не учительница, а отец, усталый и раздражённый.
— Лекса, хоть один день. Один, мать его, день ты не можешь отсидеть пары как нормальный человек и вернуться домой?! — его слова, произнесённые через зубы, отрезали в воздухе. Он стоял в дверях, руки в боки, лицо напряжено. — Я не прошу тебя учиться, я прошу тебя не устраивать там хаос!
Я встала с дивана, медленно, как человек, который знает, что каждый шаг — это битва.
— Я не могу видеть их проклятые лица, — сказала я, и голос дрожал, не от страха, а от напряжения. — Особенно то, как они разговаривают. Я не жалею о своём проделанном.
Я говорю это прямо, без излишеств. Мне не нужен его укор, не нужны его советы. Я говорю честно: я не жалею о том, что дала отпор. Пусть у них появится повод думать обо мне иначе — лучше, чем быть незримой и подавленной.
Он вздохнул, наверное, думая, как это всё исправить, какие слова подобрать, чтобы унять мою бурю. Но я уже слышала их раньше: «поговорю с твоим психологом», «ты слишком впечатлительна», «это временно». Я устала от этих шаблонных ответов. Я устала от того, что моя тревога сводится к клише.
Я поднялась в комнату и легла на кровать, хотела надеть наушники, чтобы заглушить шум мира, но отец неожиданно вошёл в комнату. Он был в пиджаке, готов был выходить, и на лице его — выражение, которое трудно было назвать улыбкой. Если честно, я поняла: он уходит, потому что у него есть дела важнее моих переживаний.
— Хочешь пойти с нами в магазин? — спросил он, как будто приглашение в магазин решает все семейные проблемы.
Я выдохнула так, будто не осталось воздуха. Ответила сарказмом, потому что только так можно было защититься от боли.
— Конечно. Всю жизнь мечтала с вами пойти, — сказала я, ирония скользнула по моим губам. — Если у меня есть выбор, то я остаюсь дома.
Он пожал плечами и ушёл, не добивши ответа. Иногда мне кажется, что его «я просто привык» — это приговор, но ему всё равно легче жить, когда всё по плану. Я надела наушники, включила музыку, пытаясь зашить себя в звуках. Но телефон зазвонил — и я сняла наушники с раздражением.
— Да? — ответила я, делая вид, что голос ровный, но в груди всё пульсировало.
— Лексик, пойдём гулять? — голос Кайли сразу растопил часть моей злости — она такая наивная, у неё всё проще, у неё есть Чейз, и он — как магнит, который утягивает её в свои мысли.
Я усмехнулась, услышала её выдох.
— Наша влюблённая дурочка нашла время для своей подруги? Впечатляет, — ответила я, хотя в глубине мне хотелось поверить, что она придёт, что она спасёт меня от одиночества.
Она невозмутимо продолжила, не обратив внимания на сарказм:
— Так мы встретимся?
Я покачала головой, хотя по телефону никто этого не видел.
— Не могу, завтра дела. Нужно подготовиться.
Правда была: я не хотела встречаться. Встреча означала улыбки, вопросы о свадьбе, фразы вроде «ты скоро получишь нового брата, как мило», и я не готова была к такой притворной доброте. К тому же мне нужно было экономить силы.
После короткой паузы она спросила тихо:
— Ты обиделась?
Я рассмеялась — грубый, пустой смех. Но ответила правдой.
— На что? — спросила я.
— На то, что я не провожу с тобой время, — призналась она виновато.
Я закрыла глаза и глубоко вздохнула.
— Не переживай, я привыкла к одиночеству, — ответила я, и в этих словах было больше правды, чем в любых других.
Она замолчала, потом слабым голосом сказала:
— Ладно… тогда до встречи.
— До встречи, — ответила я и отключила звонок.
Снова на мне были наушники. Музыка влилась в меня, словно новая кожа. Но мысли возвращались к свадьбе, к тому, кто станет моим сводным братом. Я пыталась представить его лицо, голос, походку. Я узнала его имя — Зайн Арден. Оно звучало в моей голове как вызов.
Зайн. Арден. Даже звучание этих слов вызывало раздражение, потому что они означали новый мир, новое пространство, в которое внезапно врывается чужой человек. Я надеялась, что наша встреча на свадьбе будет краткой и болезненной только для него, и для меня — равнодушной.
Я выключила свет на балконе, облокотилась на спинку дивана и, прежде чем заснуть, прошептала в темноту:
- Надеюсь, встреча на свадьбе будет нашей первой и последней встречей...