Глава 41
Он обнял её осторожно, не всей силой, не так, как обнимают живых, а так, как держат что-то хрупкое, что уже однажды потеряли. Лоб коснулся её волос.
И тогда — в тишине, слишком плотной, чтобы в ней что-то существовало, он услышал вздох.
Не громкий.
Не осознанный.
Едва уловимый, как движение воздуха между двумя секундами.
Марсель замер.
Он не пошевелился.
Не вдохнул.
Мир сузился до одной точки — её шеи.
Под кожей, тонко, почти невидимо, двинулась артерия.
Медленно.
Упрямо.
Он смотрел на это движение так, как смотрят на чудо, которому нельзя поверить, если моргнёшь.
— Ты здесь... — прошептал он, и голос предал его впервые за все годы. — Ты всё ещё здесь.
Рука, лежавшая у неё на плече, дрогнула.
Не от слабости — от сдерживаемой силы.
Он прижал её к себе чуть крепче, не сжимая, а укрывая, как будто его тело могло стать щитом от всего, что уже попыталось её забрать.
— Прости... — выдохнул он ей в волосы. — Я пришёл поздно. Но я здесь. Я не уйду. Никогда.
Её дыхание снова дрогнуло. Ровное. Глубокое. Настоящее.
Кома.
Марсель выпрямился медленно.
Лицо снова стало жёстким. Закрытым.
Слёзы высохли так же быстро, как появились.
Он уже понял главное. Она жива.
Значит, всё остальное — решаемо.
Он развернулся к двери.
И что-то в нём переключается.
Не ярость — нет.
Хуже. Холодное, собранное решение человека, который больше не будет ждать.
Он выходит из комнаты.
Коридор больницы встречает его стерильным светом и запахом антисептика. Люди ходят. Говорят.
Он идёт — быстро, но без бега.
Так ходят хищники: экономя силы, зная цель.
За поворотом — голоса.
— ...сердце нужно срочно.
— Я не понимаю, как вы так быстро нашли донора.
— Нашли — громко сказано. Сестра согласилась. Добровольно.
— С ума сошла?
— Условие было одно: сначала роды. Потом — всё остальное. Человек влиятельный, сам понимаешь...
Марсель останавливается.
Мир снова сужается — теперь до слов.
Сестра.
Сердце.
Влиятельный человек.
Рука сама ложится под куртку.
Холод металла — знакомый. Успокаивающий.
— Это же Зейн... — тихо говорит кто-то.
— Тсс. Меньше знаешь — дольше живёшь.
Щелчок.
Не громкий.
Но окончательный.
Первый выстрел — сухой.
Без крика.
Человек падает, не успев понять, почему пол стал таким близким.
Второй — быстрее.
Третий — уже на ходу.
Кто-то пытается закричать.
Кто-то — убежать.
Кто-то — закрыться телом.
Марсель идёт сквозь это, как через туман.
Не мстя, а зачищая путь.
Кровь на кафеле. Сирена где-то далеко.
Чужие жизни, которые перестали иметь значение в тот момент, когда они решили, что могут трогать его женщину и его ребёнка.
Он не останавливается.
Операционный блок — впереди.
Двери распахиваются.
И там — Зейн.
Белый халат поверх дорогого костюма.
Лицо напряжённое. Взгляд — приклеен к двери операционной.
Отец.
Спаситель.
Палач.
Зейн оборачивается.
И впервые за долгое время теряет контроль над выражением лица.
Марсель стоит напротив.
Спокойный.
С пистолетом в руке.
С кровью на руках.
— Ты опоздал. — почти мягко говорит Зейн.
— Нет, — отвечает Марсель. — Я пришёл вовремя.
Тишина между ними — густая, как перед казнью. Они стоят друг напротив друга, как две версии одной ошибки.
Зейн первым нарушает тишину. Голос ровный, почти учтивый — тот самый тон, которым решают судьбы за закрытыми дверями.
— Убери оружие, Марсель. Это больница. Здесь люди.
Марсель даже не смотрит на пистолет в своей руке. Его взгляд — на Зейне. Глубокий. Пустой. Слишком спокойный.
— Ты убил её мать. — говорит он без повышения голоса. — Ты хотел убить её. И моего ребёнка.
— Не делай вид, что это спор. Это приговор.
Зейн усмехается. Медленно. Почти ласково.
— Ты всегда был эмоциональным. Потому и проигрываешь.
Он делает шаг ближе, опуская голос.
— Джади — моя дочь. Её тело — моя ответственность. Мой выбор. Мой долг перед семьёй.
Марсель чуть склоняет голову, как хищник, разглядывающий слабое место.
— Ты путаешь слова.
Пауза.
— Дочь — это защита. То, за что умирают.
Он делает шаг навстречу.
— А ты торговался ею, как органами в холодильнике.
Лицо Зейна каменеет.
— Ты не понимаешь, — резко. — Фирас — мой наследник. Он умирал. У меня было решение.
— Одна жизнь... за другую.
Марсель усмехается. Но в улыбке нет веселья — только лед.
— Нет.
— Ты выбрал не жизнь. Ты выбрал контроль.
Зейн смотрит прямо. В упор.
— А ты что выбрал?
— Бросил её. Семь месяцев. Пока я делал то, что должен был.
Это попадает. Но Марсель не отступает.
— Я ушёл, потому что думал, что она в безопасности.
Голос становится тише. Опаснее.
— И это была моя единственная ошибка. Последняя.
Зейн вдруг повышает голос — не кричит, но в нём прорывается ярость.
— Ты не имеешь на неё права! Она — не твоя жена! Не твоя собственность!
Марсель делает ещё шаг. Теперь между ними — меньше метра.
— Именно поэтому. — медленно, — я и имею право тебя остановить.
— Я не считаю её своей вещью. Я считаю её живой.
Зейн замирает. Потом тихо, почти шёпотом:
— Ты не выстрелишь. Не здесь. Не сейчас.
Марсель смотрит ему прямо в глаза.
— Ты всё ещё думаешь, что понимаешь, с кем говоришь.
Секунда.
За стеной — тревожный сигнал аппарата. Быстрые шаги врачей. Крик медсестры.
Зейн дёргается взглядом туда.
Марсель замечает. И усмехается — впервые по-настоящему страшно.
— Иди.
— Посиди. Помолись, если умеешь. Он поднимает пистолет чуть выше.
Зейн сжимает челюсть. Понимает: это не угроза. Это расписание.
Он разворачивается и идёт к операционной.
Марсель остаётся стоять.
Секунду.
Другую.
Потом убирает пистолет не потому что передумал. А потому что знал, как сломать всю его систему.
***
Двери операционной распахнулись резко, не по сценарию. Не победно. Не уверенно.
Врачи вышли быстро, слишком быстро для хороших новостей. Один из них уже снимал перчатки на ходу, другой смотрел в пол, будто там была инструкция, как объяснять катастрофы.
— Донор... — начал один и осёкся.
— Донор исчез. Пациент нестабилен.
Пауза, тяжёлая, как бетон.
— Нам срочно нужен другой донор. Иначе... мы его потеряем.
Зейн понял всё раньше, чем услышал последнее слово.
Он рванулся вперёд, не к врачам. К Марселю.
Марсель сидел в конце коридора.
Спокойно.
Слишком спокойно.
Пистолет лежал у него на коленях, не направленный ни на кого. Как мысль, которую пока не произнесли.
Зейн почти бежал.
— Марсель... — голос сорвался, впервые за всю ночь. — Послушай.
Он остановился в метре. Не ближе. Инстинкт всё ещё работал.
— Это мой сын.
Марсель медленно поднял взгляд.
— Я знаю.
— Он умрёт... — выдохнул Зейн. — У меня больше нет вариантов.
— Ты хочешь мести — хорошо. Хочешь мою империю — забирай.
Он сделал шаг вперёд.
— Но помоги. Сейчас.
Марсель смотрел на него долго. Так смотрят на человека, который наконец-то говорит правду, но слишком поздно.
— Ты помнишь, — тихо сказал он. — как ты говорил про «одну жизнь за другую»?
Зейн кивнул. Часто. Сломанно.
— Тогда ты считал это расчётом.
Марсель встал. Медленно.
— А теперь это стало просьбой?
Зейн опустился почти на колени. Не полностью, гордость ещё цеплялась за позвоночник.
— Это мой наследник. — прошептал он. — Моё продолжение.
Марсель наклонился ближе. Теперь они были на одном уровне.
— Тогда умри. — сказал он ровно.
— И отдай своё сердце ради своего сынка. Ради наследника.
Слова легли без крика. Без злости.
Как приговор, зачитанный шёпотом.
Зейн поднял на него глаза.
— Ты не человек...
Марсель чуть наклонился.
— Нет.
— Я просто отец, которого ты хотел лишить выбора.
В коридоре снова завыла сирена.
Где-то за стеной сердце сбивалось с ритма.
Марсель встал и отступил на шаг.
— Время идёт.
— Решай, Зейн. Так, как ты умеешь. - бросил он, через плечо.