Сладко-горькое наслаждение

Мы с мамой как раз убирали со стола, когда в дверь снова постучали — на этот раз знакомым, нетерпеливым стуком, больше похожим на удар. Сердце ёкнуло. Я знала, кто это.

Открыла. Клинтон стоял на пороге, с тем же напряженным видом, что и утром. В руках он держал коробку — невзрачную, картонную.

— Не помешал? — буркнул он, заглядывая за мое плечо в квартиру.

Его взгляд скользнул по комнате, по остаткам праздника, и на секунду задержался на столе. Там, в высокой вазе, стояли те самые белые розы. Огромные, безупречные, они казались пришельцами из другого мира в нашей скромной гостиной. Они затмевали всё. Даже запах торта.

Я увидела, как его глаза сузились. Как взгляд стал жестким, сканирующим. Он не спросил. Он просто смотрел на них, и все его тело излучало молчаливый, нарастающий гнев. Воздух в прихожей снова стал густым и колючим.

— Нет, — выдавила я. — Мы как раз... закончили.

Он медленно перевел взгляд на меня. В его темных глазах бушевала буря.
—Понятно, — произнес он тихо, и это слово прозвучало опаснее любого крика.

Он шагнул внутрь, проигнорировав розы, как будто их не существовало. Протянул мне коробку.
—Держи. Поздно, знаю.

Я взяла. Открыла. Внутри лежал кожаный браслет. Грубоватый, ручной работы, с одной единственной подвеской — маленьким, вырезанным из стали шипом. Не бриллиантом. Не золотом. Шипом.

Это был он. Весь. Грубый, несломленный, опасный. И бесконечно настоящий.

— Спасибо, — прошептала я, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Он... идеальный.

Он не ответил. Его взгляд снова уперся в белые розы. Он подошел к вазе, взял один стебель между большим и указательным пальцами, будто проверяя его на прочность. Его пальцы сжались так, что, казалось, он вот-вот сломает цветок.

— Красивые, — произнес он, и в его голосе была ледяная ядовитость. — Очень... чистые. Наверное, пахнут деньгами.

Он отпустил розу, и она качнулась, будто от удара.

— Клинтон... — начала я.

— Кто? — он повернулся ко мне, и его лицо было маской спокойствия, под которой клокотала лава. — Тот парень? На мерседесе?

Я молча кивнула.

Он резко, почти грубо, нацепил браслет мне на запястье. Металл был холодным о его пальцы.
—Носи, — приказал он. — Чтобы не забывала, кто ты. И с кем имеешь дело.

Он не стал прощаться. Развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стены.

Я стояла посреди комнаты, с браслетом-шипом на руке, а передо мной алели его утренние розы и сияли безупречные белые цветы Мэттью. Два мира. Два подарка. Две правды.

И я понимала, что больше не могу просто наблюдать за их битвой. Я сама стала полем боя.

Утро началось с тишины. Я стояла у окна, вглядываясь в пустую улицу, где обычно уже слышался раздражающий и такой желанный рев «Харлея». Но сегодня — ничего. Только шум города и щемящее чувство пустоты под ребрами.

Он уехал. На те самые соревнования. Я знала, я помнила. Но все равно… все равно какая-то глупая часть меня надеялась. На что? Что он махнет рукой на все ради того, чтобы отвезти меня в школу? Нет. Это было бы не по-клинтоновски. Его мир существовал по своим правилам, и футбол в нем занимал одно из главных мест.

Я вздохнула, поймав свое отражение в стекле. На моем запястье чернел грубый кожаный браслет с шипом. Напоминание. Обет. Я потрогала его пальцами, чувствуя холод металла. «Чтобы не забывала, кто ты».

Собравшись, я вышла из дома, настроившись на долгую поездку в душном автобусе. Но едва я сделала несколько шагов по тротуару, мое внимание привлекла знакомая, слишком ухоженная черная машина. Мерседес. Он стоял прямо напротив моего дома, будто ждал. И он ждал.

Переднее пассажирское стекло плавно опустилось, и в проеме показалось его лицо. Мэттью. В темных очках, которые скрывали его пронзительные светло-серые глаза, но не могли скрыть легкую, уверенную улыбку.

— Присцилла, — его голос прозвучал как бархатная угроза. — Кажется, твой личный водитель сегодня занят. Позволь предложить альтернативу.

Я замерла на месте, сжимая ремень сумки. Это не было неожиданностью. Это было… неизбежностью. Он знал. Он всегда знал. Он видел пустоту на парковке и использовал ее, как шахматист использует открытую линию.

— Я могу доехать на автобусе, — попыталась я сопротивляться, но в моем голосе не было прежней твердости.

— Можешь, — согласился он, его улыбка стала шире, обнажая идеальные зубы. — Но зачем? Особенно когда я уже здесь. И путь наш лежит в одном направлении.

Он вышел из машины, обходя капот с такой небрежной грацией, что это вызывало раздражение. Он был снова в своем обычном образе — безупречный костюм, дорогие часы, запах дорогого парфюма, плывущий в воздухе. Он открыл передо мной пассажирскую дверь.

— Я не прошу. Я настаиваю, — сказал он тихо, но так, что каждый звук врезался в сознание. — После вчерашних цветов… это самое меньшее, что я могу сделать.

Его взгляд, скрытый за темными стеклами, был прикован ко мне. Я чувствовала его на своей коже, как физическое прикосновение. Это была ловушка. Изящная, красивая, пахнущая кожей и властью.

Я посмотрела на браслет на запястье. Шип. «Не забывай, кто ты».

А кто я? Девушка, которая ездит на автобусе? Или та, ради которой останавливаются мерседесы?

Я сделала шаг. Потом еще один. И оказалась в салоне. Дверь закрылась с тихим щелчком, отсекая меня от внешнего мира. Воздух внутри был прохладным и стерильным.

Мэттью сел за руль, снял очки. Его светло-серые глаза встретились с моими в зеркале заднего вида.

— Пристегнись, — мягко сказал он, и в его голосе прозвучала победа. Тихая, безраздельная.

Машина тронулась с места, бесшумно скользя по асфальту. Я смотрела в окно на проплывающие улицы, чувствуя, как браслет впивается в кожу. Он был прав. Клинтон оставил брешь. И Мэттью вошел в нее. Не как грубый захватчик, а как тень. Как неизбежность.

И самое ужасное было в том, что часть меня… часть меня больше не хотела сопротивляться.

...

Салон машины был таким тихим, что я слышала собственное дыхание. И его. Мягкое, ровное. Он не пытался заполнить тишину пустой болтовней. Он просто вел машину, его руки лежали на руле с непринужденной уверенностью, взгляд был прикован к дороге. Но я чувствовала его внимание всей кожей. Он изучал меня. Без взгляда. Без слов.

— Тебе необязано было это делать, — наконец сказала я, глядя в боковое окно. Свой голос я едва узнала — приглушенный, почти безжизненный.

— Я знаю, — он ответил просто. — Но я хотел.

Его ответ повис в воздухе, простой и неоспоримый. Я хотел. Не «тебе было нужно», не «ты была в беде». Просто его желание. Как закон природы.

— Ты всегда получаешь то, что хочешь? — спросила я, и в голосе прозвучал вызов. Слабый, но все же.

Он ненадолго отвел взгляд от дороги, скользнул по мне. В его светло-серых глазах вспыхнула искорка чего-то — не гнева, а азарта.
—Не всегда, — признался он. — Но я очень, очень терпелив. И очень внимателен. Это комбинация, перед которой редко устоишь.

Он снова посмотрел на дорогу, но уголок его рта дрогнул.
—К тому же, — добавил он почти небрежно, — я редко хочу того, что не могу получить.

Его слова обожгли меня. Они не были бахвальством. Это была констатация факта. Факта, который он, похоже, считал неоспоримым.

Мы подъезжали к школе. Я уже видела вдали ее знакомые красные кирпичные стены. И толпу учеников у входа. Среди них — Аарона и Криса. И они увидят меня. Выходящей из машины Мэттью.

— Останови здесь, — резко сказала я. — Я выйду.

Он даже не повернул головы.
—Нет.

— Мэттью...

— Нет, — повторил он, и в его голосе впервые прозвучала сталь. Мягкая, отполированная, но сталь. — Если мы будем что-то делать, мы будем делать это правильно. Без полутонов. Без скрывания по углам.

Он плавно подъехал к самому главному входу и затормозил. Все обернулись. Я видела, как Аарон перестал жевать свою жвачку, а Крис выронил телефон. Они смотрели. На машину. На меня.

Мэттью выключил двигатель. Тишина снова стала оглушительной. Он повернулся ко мне, его взгляд был тяжелым и притягательным, как водоворот.

— Они все равно уже все знают, Присцилла, — прошептал он, его губы были так близко, что я чувствовала его дыхание на своей щеке. — Или думают, что знают. Так давай дадим им настоящий спектакль.

Он вышел из машины, обходя капот, и открыл мою дверь. Он протянул мне руку. Не как просьбу. Как ожидание.

Я посмотрела на его протянутую руку. На его лицо, спокойное и уверенное. На толпу, которая смотрела на нас, затаив дыхание.

И я поняла, что это не просто поездка в школу. Это был выход на сцену. Его сцену. И у меня не было выхода. Вернее, он был. Можно было оттолкнуть его руку, выскочить из машины и пройти мимо под свист и улюлюканье. Одинокая, гордая, но побежденная.

Или... можно было принять его руку. Войти в эту игру. И посмотреть, что будет дальше.

Я медленно подняла руку и положила свою ладонь на его. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, твердо, но нежно. Он помог мне выйти, и я оказалась рядом с ним, лицом к лицу со всей школой.

Шепот пронесся по толпе, как ветер по полю. Я видела, как Аарон медленно ухмыльнулся и подмигнул мне. Крис смотрел с нескрываемым ужасом.

Мэттью все еще держал мою руку. Он наклонился так, что его губы почти коснулись моего уха.

— Видишь? — прошептал он. — Не так уж и страшно. Иногда... чтобы выжить, нужно просто перестать сопротивляться течению.

Он отпустил мою руку, но его присутствие осталось со мной, как плащ. И мы пошли к входу в школу — он, уверенный и спокойный, и я, с браслетом-шипом на запястье и с новой, тревожной мыслью в голове.

А что, если он прав?

Клинтон:

Автобус трясло, как дерьмо в унитазе после школьной столовой. Я сидел, уткнувшись лбом в холодное стекло, чувствуя, как каждая мышца ноет от усталости. Мы выиграли. В груди должно было гореть удовлетворение, и оно горело. До поры до ебаного времени.

Телефон в кармане наконец ожил, завибрировав как сумасшедший. Я вытащил его, ожидая увидеть ее имя. Ее сообщение. Вместо этого — уведомление от Аарона. Видео.

Я ткнул в него пальцем, еще не понимая, что сейчас в мою жизнь ворвется ад.

Камера дергалась. Школьный вход. Толпа. И... черный мерседес. Из него выходит она. Моя Присцилла. Но не одна. Ее рука — та самая, что только вчера сжимала мои помятые розы, — лежит в руке этого ублюдка. Мэттью. Он что-то шепчет ей на ухо, его поза — чистый, неприкрытый вызов. Мне.

Воздух перестал поступать в легкие. Весь шум в автобусе — смех, болтовня, дребезжание — исчез. Остался только свист в ушах и ледяная пустота внутри. Я не ревновал. Ревность — для слабаков. Это было... хуже. Глубже. Как будто кто-то взял и вырвал кусок из моего тела, пока я отвлекся.

Пальцы сами сжались в кулак так, что костяшки побелели и заныли. Я почувствовал, как по лицу пробежала судорога. Мне хотелось встать и разнести этот автобус к чертям. Найти этого пафосного ублюдка и размазать его лицо по асфальту.

Но потом включился тот самый холодный, доставшийся мне от отца, расчет. Нет. Грубая сила — это то, чего он от меня ждет. То, что его игру. Этот тип играет в другие шахматы.

Я перевел дух, заставив себя дышать ровно. Гнев никуда не делся, он просто сконцентрировался, стал холодным и острым, как лезвие.

Я открыл чат с Присциллой. Никаких вопросов. Никаких «почему». Два слова. Приказ. Ультиматум.

«Жди дома»

Я откинулся на сиденье, закрыл глаза. Победа на поле вдруг стала казаться такой ебаной мелочью. Настоящая битва только начиналась. И этот ублюдок в мерседесе даже не подозревал, с кем связался.

Автобус наконец вырулил на школьную парковку. Я вылетел из него первым, не оглядываясь на команду. В ушах все еще стоял гул, но теперь это был гул моей собственной крови. Каждый шаг отдавался в висках. Жди дома. Она получила сообщение. Она должна быть там.

Но когда я вошел в холл, первое, что я увидел — это их. Они стояли у лестницы. Мэттью, его спина ко мне, склонялся над ней, что-то говоря с этой своей чертовой уверенной улыбкой. А она... она слушала. Ее взгляд был прикован к его лицу.

Что-то внутри меня щелкнуло. Треснуло. Перегретый двигатель, который наконец сорвало с винта.

Я не помню, как преодолел расстояние между нами. Помню только хруст костяшек, когда мой кулак врезался в его лицо. Не в челюсть. Прямо в эту его самодовольную ухмылку.

Он отлетел к стене, закачался, по лицу у него размазалась кровь. В его светло-серых глазах мелькнуло нечто — не боль, а чистейшее изумление. Как будто он впервые в жизни столкнулся с чем-то, что не мог купить или проконтролировать.

— Клинтон! — крикнула Присцилла, ее голос прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине.

Я схватил ее за руку. Ту самую, что он держал.
—Я сказал, жди дома, — прошипел я, впиваясь в нее взглядом. В ее глазах читался ужас. И... что-то еще. Что-то, от чего мне стало еще хуже.

— Это не то, что ты думаешь... — начала она.

— Заткнись, — я дернул ее за собой, прочь от него, прочь от всех этих глаз, которые смотрели на нас, на мое унижение, на его кровь.

Мы вышли на улицу. Я толкнул ее к своему «Харлею».
—Садись.

— Ты сумасшедший, — прошептала она, но села. Ее руки обхватили мою талию не с нежностью, а с дрожью.

Я впился в нее взглядом, все еще чувствуя вкус ярости на языке.
—Ты мне все расскажешь. Сейчас. Каждое слово, которое он тебе сказал. Каждый взгляд. И если я пойму, что ты лжешь... — я не договорил. Не надо было.

Я завел мотоцикл. Рев двигателя заглушил все остальное. Но внутри меня продолжала бушевать тишина. Тишина, в которой остались только три вещи: вкус его крови на моих костяшках, дрожь ее тела за моей спиной и ледяная уверенность, что эта война только началась. И на кону в ней было все.