непринятие.
Если бы Алисе задали вопрос, чтобы она отменила в этом мире, то она бы не задумываясь ответила – болезни. Даже не потому-что существуют такие смертельно опасные болезни как рак или туберкулез, а потому-что даже обычное ОРВИ проходит у девушки максимально тяжело: это всегда высокая температура, ужасные боли в горле, жуткий насморк, состояние, когда кажется, что вот-вот «отбросишь коньки». Этот раз не стал исключением – Соколовская чувствовала себя не самым лучшим образом, аппетита не было совсем, не говоря уже о какой-то, хоты бы малейшей, активности.
Открыв глаза от шума в коридоре, кудрявая слегка приподнялась на локтях вверх, ища взглядом пшикалку в горло.
– О, уже не спишь? – в комнату заходит пианистка с небольшим подносом в руках, – Я тут для тебя собрала с завтрака: овсяная каша с ореховой пастой и фруктами, чай ягодный, сендвич. Поешь, а то тебя скоро только через лупу увидеть можно будет, – Оля посмеивается, ставя поднос на маленький столик в углу комнаты.
– Спасибо, Оль, но я есть вообще не хочу, – хрипло произносит Алиса, и сразу же делает пару пшиков в горло.
– Температура есть? – интересуется соседка, садясь на край своей кровати.
Пожимая плечами, кареглазая берет в руки ртутный градусник, и принимается за измерение температуры. Спустя десять минут выясняется, что температура есть и не маленькая.
– Тридцать восемь и пять, – шмыгая носом, проговаривает Алиса, положив градусник обратно на тумбочку.
– Может всё таки попросим врача тебе вызвать? – Алиса отрицательно машет головой, заворачивась в одеяло, от подступающего озноба.
– Не нужно, и так всё понятно: в горло прыскалку, от температуры таблетки, от кашля ингаляции, от насморка спрей, – немного улыбнувшись, Соколовская прикрывает глаза, пока Оля взглянув на время, спешно покидает
комнату, чтобы не опоздать на работу.
Утро Викторова началось до жути банально: острое похмелье давило по вискам, саднило в горле и отдавалось где-то глубоко в желудке. Рядом лежала стройная незнакомая брюнетка, прикрытая одеялом.
– Ты ещё кто такая? – шепчет Глеб, приоткрывая глаза. Чуть приподнявшись, он переводит взгляд на диван Элины, но девушку там не находит – в принципе странно было бы, если б она спала здесь, пока тот лежит в одной постели с другой дамой.
Приподняв одеяло, Глеб взглянул на свой низ – боксеры на месте, уже хорошо. Встав, парень открывает свой мини бар, берет в руки банку холодного пива и залпом поглощает почти половину содержимого.
– Мм, Глеб, дай попить, – скулит брюнетка, приоткрыв свои серые глаза.
– Дома попьешь....Настя? – вопросительно произносит Викторов, шарясь по карманам джинс в поиске пачки сигарет.
– Вообще-то Милена, – хмыкает девушка, и отбрасывает темные волосы назад.
– Хоть Кристина. Собирайся давай, нехуй валяться, – предупреждающе говорит Викторов и выходит на балкон. Свежий воздух быстро проникает в легкие кудрявого, отчего становится ещё хуже – тошнит, а голова ноет будто ещё сильнее. Закурив сигарету, парень поворачивает голову чуть в сторону, смотря на то, как садовник что-то негромко ворчит, возвышаясь над кем-то потоптанными клумбами.
Стряхивая пепел вниз с балкона, парень невольно задумывается о том, как себя чувствует горничная – в последнюю их встречу, девушка выглядела не очень, и кажется ей было слишком плохо, чтобы как обычно поогрызаться с ненавистным богатым сынком своего начальника. Встряхнув головой, Глеб заставляет себя выкинуть из головы тупые мысли о какой-то там девчонке, моющей полы у него в доме, и заходит обратно в помещение, наблюдая за тем, как брюнетка натягивает на упругие ягодицы кружевные стринги.
– Давай в темпе, – командует Глеб, вновь делая глоток с открытой банки пива.
– Ты меня отвезешь в город? – Милена надевает на себя юбку, а затем и топ, и слегка хмурится, когда Глеб валится на кровать.
– Ебу дала? – смеется парень, – Автобусы ходят через каждые две часа, летс гоу на остановку, – Викторов улыбается и машет девушке ладонью.
– Ты что придурок? Какой нахрен автобус? – верещит девушка.
Вздохнув, Глеб встает с кровати, и резко схватив Милену за локоть, выводит её из своей комнаты, попутно ведя к лестнице.
– Щас пойдешь вниз по лестнице и прямо к выходу, дальше – за ворота, и ещё около километра до остановки пешкариком, ясно? И чтобы я тебя больше не видел, – натягивая на себя самую что ни на есть довольную улыбку, Викторов отпускает Милену, и уходит обратно к своей комнате, но перед самой дверью останавливается, повернув голову к ничего не понимающей брюнетке, – Слышь, я презик то хоть использовал?
– Да, – спокойно отвечает та, размышляя о том, как отсюда теперь уехать.
– Отлично, – улыбается кудрявый и заходит в комнату.
Снова проснувшись, Алиса сразу смотрит на настенные часы – обед. Протерев глаза, девушка пару раз кашляет, пытаясь убрать образовавшийся ком в горле, что мешает нормально дышать, но получается плохо.
Пролежав ещё минут десять, кудрявая наконец решает собрать все свои силы и принять душ – все три дня с начала болезни, Алиса провалялась в кровати, практически с неё не вставая.
Теплые струи душа словно смывали все эти хмурые дни и следы видимой болезни, обволакивая каждый миллиметр женского тела.
Заходя в комнату, Алиса попутно вытирает светлые волосы полотенцем, и не сразу замечает ещё одного присутствующего в помещении.
– Пижамка, как у моей бабушки, – проговаривает бархатный, чуть грубоватый голосок.
Повернув голову, Соколовская сразу примечает Глеба, лежащего на её кровати.
– Ты не зачастил с походами сюда? – хмыкает кудрявая, повесив полотенце на сушилку.
– Имею право, – положив обе руки себе под голову, проговаривает Глеб и смотрит на столик в другом углу комнаты, – Я смотрю ты не жрешь нихрена?
Подняв брови, Алиса удивляется формулировки вопроса, но потом вспоминает кто перед ней находится и удивление проходит само собой.
– Жрут свиньи в хлеву, а я кушаю, – поправляет парня Соколовская, и подходит к кровати, – Свали, дай лечь.
Грань, которую раньше чувствовала Алиса, почему-то рассеялась: если раньше она боялась даже взглянуть на Викторова, если раньше она обращалась к нему на «вы» и не смела перечить, то сейчас она не боялась ничего и говорила то, что думает, а иногда и не думает – что первое приходит в голову, то и произносит.
Глеб сам это понимал: горничная, которая должна биться в страхе от одного грубого слова, общается с ним как с равным, и если другим, он это не позволял даже на один процент, то с ней это было как само собой разумеющееся. Парадокс.
– Ложись рядом, я че мешаю? – хмыкает Глеб, взглядом указывая на небольшое пространство рядом с собой.
– А больше ничего не хочешь? – Алиса ставит руки на бока, и презрительно смотрит на парня, – Давай, вставай, я лечь хочу.
Он мог бы наговорить кучу гадостей, или приколов, или заставить лечь её рядом, а может и не только лечь, но единственное, что ощущает Викторов смотря на Алису – это желание сделать так, чтоб ей было хорошо. Желание позаботится.
Он встает с кровати, освобождая место и грубо фыркает в её сторону.
– Болеть дома нужно, нехуй здесь бактерий своих распространять, – он уходит, закусывая щеку изнутри, и мысленно спрашивая себя «нахрена я нагрубил».
А Алиса лишь вздыхает, не ожидая ничего другого.