30
За четыре прошедшие дня, Чонгук как будто сорвался с цепи. Казалось бы, когда ему злиться и отыгрываться за фактический отказ, если сразу после приезда в город, он убежал на работу. Но нет, время он исправно находил, более того, приезжал домой на обед. И после словесной перебранки выпрямлял Чорин ножки… С ума сойти, просто немыслимо, чтобы тридцативосьмилетний мужчина, недавно узнавший, что у него есть дочь, так маниакально ко всему относился. Горшок-это вообще отдельная тема, ежедневный вечерний ритуал заканчивался полнейшим крахом, от чего Чонгук злился еще больше. Но сегодняшний вечер должен войти в историю, жаль камеры в руках нет. Меркулов сидит на коленях и вместо обычного выжидания сидящей Чори на горшке, упорно шепчет «пис, пис, пис».
— Ну, пожалуйста, Чоринка. Ну чуть-чуть. Если сейчас не помочишься или не сделаешь кучку, кроме брокколи больше ничего не получишь.
Сказал, как отрезал, только на Чорин это никак не повлияло, все, что она делала сидя на горшке-это рассматривала своего отчаявшегося папу и параллельно сосала пальчики. В какой-то момент я поняла, что он реально в отчаянии, это не напускное, он реально устал. Подхожу ближе и опускаюсь рядом с ним на пол. Чон тут же поднимает голову, смотрит на меня несколько секунд и глубоко вдохнув, дальше опускает голову на ничего непонимающую Чорин.
— Гук, — кладу руку на его плечо и немного поглаживаю. — Всему свое время, понимаешь. Она еще очень маленькая. Ну посмотри на нее, ей уже сидеть надоело, она хочет слезть с этого дурацкого горшка. Не может она столько неподвижно на нем сидеть.
— Если бы я всякий раз сдавался, когда мне было тяжело или что-то не получалось, то сейчас я бы сидел не на персидском ковре, а на траве в какой-нибудь деревне.
— Ты меня совершенно не слушаешь. Это разные вещи. Просто к горшку надо приучать чуть позже. Маленькая она еще и ножки ей тоже не надо выпрямлять, нормальные они у нее. Нормальные, — смотрю в его голубые глаза и улыбаюсь. — И вообще она красавица.
— Так есть в кого, — выдает Чонгук.
— Ну да, сам себя не похвалишь и другие не похвалят.
Приподнимаюсь и беру недовольного щекастика на руки. Усаживаю Чори себе на колени и Чонгук тут же делает такое же недовольное лицо.
— Ну что опять?
— Ничего.
Не знаю, что там ничего, но смотрит он на меня так жалобно, что мне невольно хочется его обнять.
— Погладь меня. Вот ты начала с плеча, будь добра, продолжи дальше.
— Гук, ну ты опять?
— Погладь, — настаивает он.
— Это все не серьезно. Ты снова ведёшь себя как подросток.
— А что серьезно? То, что смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу? Любуешься в тихушку, а признаться не можешь? Ну и кто из нас подросток? — резко поднимаясь с пола, бросает Чонгук. — Коза ты, Мин! Самая настоящая коза.
Ударяет ногой горшок и идёт к двери, попутно кидая:
— У этого горшка плохая аура.
— И не только у него, — добавляю я напоследок, прижимая к себе Чорин.
Вдыхаю детский, ни с чем несравнимый, запах и почему-то хочется расплакаться, словно мне пять лет.
— Ну вот зачем твоя мама повелась на чьи-то доводы? А, Чоринка? Я не коза, а самая настоящая овца. Овца, да? — целую любимые щеки, сжимая в руке Чориныны пальчики и мысленно заставляю себя сказать Чонгуку правду. Ну чего я жду, черт возьми. — Папа поймет. Обязательно поймет, да, булочка? А может и поможет. Пойдем сделаем что-нибудь приятное папе.
* * *
Приятное, да и вообще что-либо сделать не получилось. Чон просто сбежал. Что самое удивительное, он не ночевал дома и даже утром не вернулся. Не погулял с собакой, не приехал на обед. Звонки скидывает, охрана молчит. И только поздним вечером появился дома с расстёгнутой рубашкой, взъерошенными волосами и стойким запахом перегара. В одной руке большой пакет с детской эмблемой, в другой бутылка минеральной воды. Прошел как ни в чем не бывало в спальню и начал доставать из кроватки Чорин.
— Что ты делаешь?!
— Достаю свою дочь из кроватки.
— Зачем?
— Чтобы надеть на нее платье. Оказывается, для семимесячных детей есть платья. С ума сойти. Я выбрал розовое. Девчонка же всё-таки. Сфотографируешь нас? Я хочу фотосессию, где она в этом нежно-розовом ужасе у меня на коленях.
— Хватит. Тебе нужно принять душ и лечь спать.
— Отвали, Лана. Сейчас договоришься и я вышвырну тебя из дома без копейки в кармане, а на прощание сдам тебя ментам. Чего смотришь своими ведьмовсковскими глазами? Либо ты помогаешь мне напялить это розовое безобразие, или вали отсюда.
— Чорин хочет спать.
— Я сам разберусь, чего хочет МОЯ дочь! Ясно?
Чонгук кладет ничего непонимающую Чорин на пеленальный столик, и принимается надевать на нее купленное платье. Видимо я на пару с ним схожу с ума, потому что тянусь к нему и помогаю натянуть на нашу дочь совершенно не нужную вещь.
— Фотографируй, Лана, — достает из кармана брюк телефон и тычет мне в руку.
Удивительная вещь, как только Чонгук берет на руки Чорин и сажает к себе на колени, та, несмотря на то, что папаша потревожил ее крепкий сон, начинает улыбаться. А я как завороженная начинаю фотографировать эту парочку.
— Вот теперь можно и в душ, — передает мне Чорин в руки и щелкает меня по носу. — У меня к тебе один единственный вопрос: что мне нужно сделать, чтобы ты перестала маяться дурью и ломаться как подросток?
— Для начала принять душ, потом выпить таблетку и лечь спать.
— А потом?
— Стать Дедом Морозом, — ляпаю от балды какую-то чушь и выхожу вместе с Чорин из спальни.
* * *
Утро субботы началось как нельзя лучше. После вчерашнего, Чон, к моему удивлению, выглядел бодрым, вдохновленным и что самое странное-веселым. Он был вежлив и учтив, что совершенно не проявлялось в нем ранее. И все было хорошо, правда до тех пор, пока в доме не появилась женщина лет тридцати.
— Фaн, вот смотри, у Чорин какое-то покраснение на спинке и на попе. Перед твоим приходом как раз заметил. Мне это совершенно не нравится.
— Давайте посмотрим. Девушка, отойдите, пожалуйста, вы мне свет загораживаете.
— Я?
— Ну а кто еще? — возмущается женщина, смотря на Чона. Тот подходит ко мне и самым настоящим образом отодвигает меня. — Ну, давай посмотрим, Чоришку, что у нас там.
Снимает с моей дочери памперс и начинает ворочать Чорин, осматривая ее попу. А потом смотрит на меня и начинает цыкать.
— Ну, это опрелость. Надо чуть лучше ухаживать за малышом. Менять памперсы чаще, делать воздушные ванны. В общем, получше следить за гигиеной малыша. Понимаете?
— Нет, не понимаю, вы вообще кто?!
— Лана, а что говорят твои экстрасенсорные способности?
— Что сегодня ты будешь плохо спать, — резче, чем надо произношу я.
— А вот это правда, пираньюшка моя. А эта милейшая девушка-мой педиатр.
— Заметно, что тебе только педиатр и нужен, до более взрослого доктора ты не дорос. К вашему сведению,педиатр, — копируя интонацию Мин. — Это не опрелость.
— Откуда вам это знать? Вы врач?
— Нет, я просто умнее, чем некоторые и в состоянии отличить плохой уход и опрелость от обычной реакции кожи после массажа.
— А попу вы ей тоже массажировали?
— Нет, целовала.
— И все же, Чонгук, няня твой дочери не совсем компетентна, поверь моему опыту.
— Конечно, как я могу не довериться такой красивой и опытной женщине. Ланочка, а приготовь нам с доктором обед.
— А что вы желаете, Чонгук?
— На твое усмотрение. Главное, чтобы без яда, — берет меня под локоть и ведет в сторону кухни. — Иди, моя хорошая, готовь, а мы тут как раз проведем время с Чоринкой. Она ее осмотрит как надо, даст мне нужные советы, ну и не только, — улыбается Чонгук, демонстрируя свою щербину. — И кстати, Лана, ты помнишь, что на кухне камеры? Не вздумай плевать мне в еду. И Фан тоже, — шепчет мне на ухо Чон и тут же отстраняется, в очередной раз щелкнув меня по носу.
Нет, я, конечно, понимаю для чего Чонгук это делает, только доводы разума не помогают мне избавиться от мысли, что меня это все дико раздражает, в особенности выскочка по имени Фан.
Захожу на кухню и на каком-то автомате начинаю делать мясную запеканку, а у самой перед глазами складывается картинка того, где Чонгук провел позавчерашний вечер и ночь. Не удивлюсь, если сегодня эта дрянь останется на ночь тут. Ну классно, Лана, сама виновата, вот и получай.
Совершенно не помню, как приготовила ужин, и даже то, как его подавала. Отчетливо лишь помню причитания Чонгука, по поводу того, что я пересолила еду. Парадокс в том, что специально я этого не делала, более того, была уверена, что Чонгук врет. Но когда эти товарищи ушли вдвоем из дома, я попробовала блюдо, и оно оказалось действительно пересоленым. Но все это было такой мелочью по сравнению с тем, что меня крайне бесила мысль, что рядом с Чонгуком и Чорин может реально оказаться совершенно чужая женщина.
* * *
К ужину я окончательно пришла к выводу, что надо все рассказать Чонгуку. Правда моя решимость с каждой минутой пропадала все больше и больше, в виду отсутствия Чона. Совершенно не надеясь на то, что он вернется, я уложила Чорин в кроватку и пошла принимать душ. Теплая вода немного привела меня в чувство, правда не помогла мне понять, что делать дальше. Протираю запотевшее зеркало и смотрю на свое отражение. Кто бы мог подумать, что после родов я стану красивее и самое удивительно стройнее. Кручусь в зеркале, фиксируя взгляд на своей попе, которая облачена в купленное Чонгуком белье, и не понимаю какого черта я надела эти трусы.
— Да уж, психологиня недоделанная, все ясно как Божий день.
Опускаю сорочку и выхожу из ванной. Заглядываю по пути в Чоныну комнату и в который раз жалею, что Чорин кроватка стоит именно здесь. Глупость какая-то. Поправляю малышке покрывальце и выхожу из комнаты. Ложиться спать в восемь вечера, когда за окном еще светит солнце-абсолютная дурь, но я вдруг понимаю, что мне совершенно нечем заняться. Открываю дверь в свою спальню и застываю: на кровати стоит большая подарочная коробка с красными тюльпанами, справа сидит Тима на задних лапках, открыв рот, а по середине комнаты лежит Чонгук в костюме… Деда Мороза.
— Как видишь Дедом Морозом я стал, а за свои слова, лапасюня, надо отвечать. Ты же понимаешь, что отказы не принимаются?
— Понимаю, — еле подавляя в себе улыбку, произношу я.