Два такта|Турбо

Лиза все эти дни провела в четырех стенах своей комнаты, будто улица за окном стала чем-то страшным, чужим. Выходить куда-либо не хотелось. Особенно когда темнеет. Воспоминания того вечера до сих пор вызывали холодную дрожь по всему телу. Было просто напросто страшно. Вместо этого, по вечерам Лиза закутывалась в мягкий плед, словно в кокон и читала книгу. Вдруг снова все повторится, если она выйдет на улицу? К ней несколько раз заходил Валера. Его негромкий, но уверенный стук в дверь, заставлял сердце биться чаще. Туркин не приходил с пустыми руками, постоянно приносил угощения, то фрукты, то шоколадку. Ей было очень приятно его видеть, хотелось растянуть время. Валера старался ее развеселить и у него это получалось, он шутил, рассказывал какие-то нелепые истории, которые происходили у них в группировке. И у Лизы невольно расплывались губы в улыбке. Само его присутствие было ценнее всего, хоть он и заходил ненадолго.

Боль в теле до сих пор была, губа быстро заживала, а вот запястья пришлось мазать несколько раз в день, чтобы синяки поскорее сошли. Но Соколова пыталась не обращать внимания на ноющее тело. Она старалась не замечать, отвлекаться, быть сильнее собственной уязвимости. Четыре дня Лиза не появлялась на тренировках. Она уже и забыла каково это, когда не нужно мчатся в зал, когда есть свободные вечера, когда пальцы не болят от новых мозолей. В то же время Лизе не хватало танца. Только в балетном зале она могла забыть о проблемах, ведь там нужно полностью отдаваться сцене. Танцуя, она сбрасывала с себя весь груз. Когда она вернется на занятия, придется работать в два раза больше, наверстывать упущенное, но она была готова. 

Слабый, пыльный солнечный луч пробивался сквозь занавески, едва освещая светлую девичую комнату. Косая полоска света падала на разложенные на кровати фотографии. Лиза сидела спиной к изголовью, поджав ноги к груди. Рядом лежал старый небольшой альбом. Не с семейными фото, а с вырезками из старых театральных программ с пожелтевшими газетными листами, в которых было написано о Галине Улановой, Майе Плисецкой и других великих балеринах. Фотографии стройных, невесомых фигур в балетных пачках. Лиза знала о их достижениях, знала каждую их победу, каждую их жертву, принесенную ради искусства. Она восхищалась этими балеринами и когда была маленькой пыталась соответствовать. Балет – ее мир. Ее тюрьма, но одновременно и ее спасение. Эти дни вынужденного покоя принесли непонятное облегчение. Никто не кричит, никто не тычет на твои ошибки, за спиной не слышны едкие змеиные голоса девочек с группы, чьи завистливые глаза пытались углядеть ее промах и мечтали о ее неудачах. Это самое лицемерное общество, все девочки друг-другу улыбаются, но в тайне надеятся, что их "подруга" упадет на сцене. Они радуются, когда кого-то отчитывают на весь зал. Эти мысли о тренировках приносили горькое облегчение. Отсутствие хореографов, которые давят, отсутствие мучительных часов у станка, где горели и болели мышцы. Это было как освобождение от каторги. Можно просто спать, читать, не думать о том, как бы прокрутить еще больше пируэтов. Не мучать себя мыслями о том, что скоро контрольный урок или ежемесячное взвешивание, где каждый лишний грамм – повод для унижения. Это была временная передышка. Возможность просто быть, а не бороться за совершенство. Но тишина в квартире становилась гнетущей. Лиза ловила себя на том, что пальцы могут непроизвольно выбивать сложный ритм на коленях, что стопа сама тянет носок. Это был уже рефлекс. Тело помнило, оно скучало. По движению, танцу и по Ирине Витальевне, которая за все года стала второй мамой. Единственный педагог, который редко повышает голос. Занятия с ней для Лизы всегда были передышкой.
Только когда играет музыка, тогда Соколова все забывает. Забывает о проблемах дома, где разговоры крутились только вокруг ее карьеры, забывает про страх на улице, забывает разочарование в глазах родителей. Именно в движении растворялись все страхи, вся боль и сомнения. Оставалась только музыка. Лишение этого было мучительным. Как будто отрезали часть души.

Лиза листала альбом, пальцы скользили по шершавой, пожелтевшей бумаге. Она видела восторженные заголовки о "новых звездах", о "тяжелом труде, во имя искусства". Глядя на эти лица, Соколова чувствовала не вдохновение, а тяжесть. Лиза не хочет этой славы, не хочет этой изнанки великого искусства, не хочет этой жизни – изматывающих репетиций , травм, козней от других балерин, вечного страха не соответствовать. Не хотела постоянного голода, ведь каждый лишний кусок как приговор. У Лизы и так уже нездорово худые запястья, но она все равно может морить себя голодом целый день. Атмосфера профессионального балета казалась Лизе жестокой: конкуренция, переходящая в откровенную вражду, унижения педагогов перед всем залом, которые находят только недостатки, сравнение с великими балеринами. «Разве это искусство?» проносится каждый раз с обидой в голове. Лиза мечтает о другом. Ее мечта была скромнее, но от того не менее важной. Соколова видит себя в светлом зале, полном смеха и топота маленьких ног. Она мечтает учить детей танцевать, видеть радость малышек от простых движений. Учить детей не жертвовать собой ради аплодисментов, а делиться радостью движения. Хочется танцевать в любительской студии, просто делить радость с теми, кто любит танец так же как и она. Но между ней и этой мечтой стояла единственная преграда – родители.

Взгляд упал на комод, где как обычно стояла семейная фотография в рамке. Мать – строгий преподаватель математики в школе, отец – суровый инженер, который часто пропадает в командировках. Их гордые лица, их вера в то, что Лиза обязана стать настоящей примой. Они уверенны в том, что Лизин талант – это их достижение, их вклад в "великое искусство". Соколова помнила их взгляд, когда она начинала разговор о педагогике. «Ты обладаешь данными! Ты должна, мы ведь столько в тебя вложили! Балет это твоя судьба, Елизавета. Какая еще педагогика? Хочешь всю жизнь угробить на то, чтобы неумех у станка учить?» Их слова звенели в ушах как приговор, впились в память навсегда. Чувство долга, страх разочаровать, словно тяжелый камень на душе. Они никогда ее не поймут. Для родителей ее желание – предательство. Предательство их мечты.

Одиночество в эти дни могло свести с ума. Но к ней приходил Валера. Мысль о нем была тихой гаванью. Он приходит, просто сидит рядом. Валера ничего не требует, не смотрит как на будущую приму. Он видел просто обычную Лизу. Застенчивую, напуганную, уязвимую Лизу. Его попытки помочь, его нежность, которую он тщательно скрывал под маской суровости, даже просто молчаливое присутствие рядом – бальзам на душу. С ним Лизе спокойно. Она ловила себя на мысли, что с каждым днем ждет прихода Туркина все больше. Не только из-за разговоров и гостинцев, которые он ей приносит, а потому что с ним дышалось легче. Страх моментально отступал на второй план. Его простое присутствие стало для светловолосой щитом.
Телесно Соколова чувствовала себя как выжатый лимон, ослабленной,каждое движение требовало усилий, а душевно разрывалась между облегчением от временной свободы и тоской по музыке и танцу.

Она жаждала танца как воздуха, но боялась вернуться в атмосферу балетной жестокости. Она ценила эту передышку, но ненавидела свою слабость и причину, по которой она осталась дома. Лиза наслаждалась этим спокойствием, не подозревая о надвигающейся буре. Холодок предчувствия пробегал по коже.

В понедельник Лиза вернулась в школу. Серое январское утро встретило ее холодным ветром. Она пропустила всего лишь два дня, что является по школьным меркам просто мигом, но дома все равно занималась. Возвращаться было страшно. Она боялась вновь наткнуться на тех парней. Светловолосая сидела за своей второй партой у окна, уткнувшись в учебник химии, повторяя заданный материал. Класс постепенно наполнялся, одноклассники вваливались в класс с красными от мороза щеками. Кто-то, как и она, лихорадочно листал конспекты, шепча формулы, кто-то громко делился впечатлениями о просмотренном фильме или спорили о музыке. Рядом кто-то тяжело опустился на соседний стул, что заставило Лизу поднять глаза от книги. Марат.

– О, вернулась, как себя чувствуешь? – спрашивает Марат, усаживаясь рядом.

– Все нормально, – настороженно говорит Лиза, ведь понимает, что другу от нее что-то нужно. Видя его взгляд и пальцы Суворова, которые нетерпеливо постукивали по краю парты, Соколова закатила глаза и протянула Марату тетрадь с домашним заданием, – Это в последний раз, Марат, –

– Спасибо, Лиз, должен буду, – поблагодарил ее парень и принялся судорожно переписывать химические уравнения себе в тетрадь, – Слушай, ну твой Валера конечно дает! Такого жару раздал, – восхищенно говорит Марат, параллельно переписывая домашку кривым почерком в тетрадь. Лиза замерла, ее Валера? Она никогда не называла Туркина "своим", это Марату что-то в голову приходит постоянно, но это у него с детства и Лизе пора бы привыкнуть.

– Что? – глухо спрашивает светловолосая.

– А ты не в курсе? Турбо так тем пацанам навалял, которые тебя..ну, которые к тебе приставали. Он им конечно устроил с добрым утром. Все трое в больничке теперь валяются, – Марат рассказывал об этом, как о каком-то подвиге, а Лиза замерла, – Вот это я понимаю! За девчонку свою заступился, – слова Суворова обрушились на Соколову не как облегчение, а как новый удар. Руки непроизвольно сжались в кулаки, так сильно, что оставляли после себя полумесяцы на ладонях. Валера? Тот Валера, который все эти дни приходил к ней с шоколадками и терпеливо собирал с ней пазл? Образ его сильного и надежного вдруг треснул. Лиза увидела жестокость. Теперь все звуки шли фоном. Как на это все реагировать? Светловолосая чувствовала как сердце стало биться чаще, а в горле встал ком. Марат рассказывал об этом как о чем-то положительном, как о поводе для гордости. Но для Лизы, которая выросла в мире дисциплины, где конфликты решались словами, а не кулаками, это было чуждо, пугающим до тошноты. И то, что совершил Туркин внезапно сделало его в ее глазах чужим. Тот островок спокойствия, который она нашла рядом с Валерой рухнул.

Прозвенел звонок на урок, Суворов, закончив списывать последнее уравнение, любезно вернул тетрадь Лизе и поплелся за свою парту. Весь урок Соколова витала в облаках. Не видела формул, не слышала монотонный голос учителя. Думала о его поступке. С одной стороны, другие девочки бы обрадовались, что за них заступился парень, но Лиза боялась всего этого, в ее душе не было радости. Заступился. Это слово крутилось повтором в голове. Разве это заступничество? Это была слепая месть. Жестокая и..знакомая? В памяти всплыли воспоминания о том страшном вечере. Удары ногами, разбитая губа, смешки парней, унижение. Ей было так страшно, когда парни избивали ее, не жалея, а тут Валера поступил ничуть не лучше них. Он был так заботлив с ней, но что скрывалось за этой маской нежности? Ощущение безопастности рядом с ним теперь казалось иллюзией. Соколова знала, что Туркин в группировке, но не понимала всех тонкостей. Марат рассказывал об этом, как о простой компании друзей, которые иногда могут подраться по-дружески, а Лиза верила. Она чувствовала себя ужасно. Ведь только недавно Мишу избили до смерти, а сейчас Валера побил людей, что те в больницу попали. Туркин был частью этого мира. Он совершил этот ужас ради нее.

Лиза украдкой поглядывала на часы, пока учительница что-то писала на доске. Стрелка, казалось, застыла. Урок только начался , а ощущение будто прошла вечность. Что сказать Валере при встрече? Он сегодня с большой вероятностью будет караулить ее около балетного училища. Внутри была только пустота, страх. В горле был противный ком, а мысли словно клубок змей, Лиза стала их заложницей. Стены класса давили. Хотелось убежать, спрятаться, хотелось, чтобы все было, как раньше.

После уроков Лиза торопливым шагом направилась в балетное училище. Она очень редко пропускала занятия, точнее, почти никогда. Балерина должна быть сильной. Сильнее страха и собственного изнеможения. Талант требует жертв. Лиза знала их слишком хорошо. Растянутые связки, мозоли на пальцах от пуант, вечный голод, конкуренция.
Стоя у станка, Лиза работала вдвойне, не обращая внимания на боль. Она гнала тело вперед. Послышался холодный голос. Лиза узнает его из тысячи. Елена Николаевна. Педагог по групповым занятиям.

– Расслабилась, Елизавета! – голос ее был резкий и безжалостный, – Больничный на пользу тебе не пошел. Настоящая балерина танцует через боль, через слезы, через кровь. Расслабляться некогда. Колено выше! – строго говорила Елена Николаевна. Слова резали по сердцу. Через боль..Знала бы Елена Николаевна через какую другую боль сегодня танцует Лиза. Но педагог видит только тело. Только его несовершенство после вынужденного перерыва.
В училище было несколько хореографов. Елена Николаевна вела групповые занятия. Строгая, никогда не похвалит, а наоборот, унизит. Перед всей группой. Ирина Витальевна тренировала Лизу индивидуально. Она была не такой строгой, а для Соколовой педагог стала второй мамой. Несмотря на то что иногда Лизу она ругала за не вытянутые стопы, ей можно было рассказать о проблемах. Ирина Витальевна всегда видела, когда Лизе плохо. Без слов, просто садила на стул и выслушивала ее. Давала советы, как мама. Только со своей настоящей мамой Лиза не секретничала, не рассказывала о переживаниях. Это в их семье не практиковалось. Родителям была важна карьера и все.

Мучительные три часа занятия наконец-то закончились. Все это время Лиза слушала замечания. Бесконечные. «Соколова, деревянная сегодня! Позор, Елизавета» Эти слова навсегда останутся в памяти. Сегодня она танцевала автоматически, как будто выполняла команды. Внутри было пусто, тоскливо. Единственной мыслю было – поскорее быть дома.
Лиза выбежала из зала одной из первых. Торопливо переодевалась, дрожащими руками накинула пальто. На улице темно, холодный и колючий январский воздух ударяет в лицо, но не приносит облегчения.
Он стоял там. Валера, прислонившись к фонарному столбу, покуривал сигарету. Он увидел Лизу, замершую возле входа в училище. С улыбкой он направился к ней, выкидывая сигарету.

– Лиза! Быстро ты сегодня. Как занятие прошло? – его голос звучал как обычно. Приветливый, теплый, но Соколова непроизвольно сжалась. Туркин хотел уже взять ее сумку, как Лиза отпрянула. Тело среагировало раньше, чем она подумала.

– Не надо, не подходи, – вырвалось у нее. Улыбка с лица Турбо быстро сошла.

– Лиз, ты чего? Что случилось? – нахмурил он брови, пытаясь понять, что произошло.

– Я все знаю! Знаю, что ты с ними сделал! – слова начали литься потоком, – Ты их избил. До больницы! Это ужасно, грязно, жестоко, Валера. Ты поступил ничуть не лучше чем они, – глаза Соколовой были наполнены страхом, слез не было. Пока что, – Ты поступил как...как чудовище, – Туркин замер от ее слов. Казалось, даже дыхание его остановилось. Лиза не контролировала свои слова. Это испуг, нервы. Валера это понимает, поэтому пытается успокоить.

– Лиза, послушай, – начал он хриплым голосом, аккуратно подходя к ней, – Они заслужили, понимаешь? –

– Нет, не понимаю, – с каждым шагом Валеры, Лиза отходила назад, будто между ними пропасть, – Оставь меня и больше никогда не подходи, – дрожащим голосом голосом проговорила она. Прежде чем он успел что-то сказать, она убежала. Трусливо. Туркин не побежал за ней, стоял, сжав челюсть. Соколова бежала домой, как будто за ней кто-то гонится, но сзади никого не было.

Дома она захлопнула дверь, закрылась на все замки, прислонилась к ней спиной и медленной сползла вниз. Теперь слезы полились ручьем. Рыдания вырвались наружу. Она плакала, пытаясь вытирать слезы ладонями, кулаками, рукавами пальто, но не помогало. Почему всегда так? Почему Лизе так не повезло? Она слабая и жалкая. Почему не такая как остальные?
Ночь не принесла облегчения. Даже, когда Лиза уже лежала в кровати, слезы тоже были, но уже тихие. Она скатывались по щекам, оставляя свои следы на подушке. Голова невыносимо болела. Ночь была длинной, пустой, а Лизе было одиноко, как никогда.

Утром Соколова делала все механично. Умылась, позавтракала, оделась и в школу. Опухшие глаза, напоминали о вчерашнем. Взгляд был пустой, уставший. Вчерашний день хотелось забыть навсегда. Те слова, которы она наговорила Туркину, замечания Елены Николаевны. Все это хотелось забыть. В школе к ней никто не подошел. Марат сегодня снова прогуливал, а остальным одноклассникам до Лизы дела нет. Никто не окликнул, не спросил о ее нездоровом виде. Будто ее в принципе не существует. Этот день был ужасный, голова раскалывалась от напряжения и невыплаканных до конца слез, светловолосая еле дождалась конца последнего урока. Снова она самая первая вышла из школы, накидывая пальто на ходу, направляясь на балет. Сегодня занятие с Ириной Витальевной. Нужно репетировать сольную программу к скорому выступлению.
В раздевалке Лиза надела балетный купальник, а пальцы систематически завязывали ленты пуант.
В зале у Ирины Витальевны было спокойнее. Даже пахло по другому. Жасмином. Ирина Витальевна была не просто педагогом. Она была второй мамой, которая видела не только талант, а простую девушку, у которой свои переживания.
Занятие не шло с первых тактов музыки. Лиза постоянно оступалась, потому что в голове была каша. Ноги путались, руки деревянные, прыжки – вялые и низкие. Ирина Витальевна это заметила.

– Так, ну-ка стоп, – голос Ирины Витальевны, не был таким резким, как у Елены Николаевны. Женщина остановила музыку, подойдя к Соколовой. Елена Николаевна уже бы убила на месте за такое исполнение, а Ирина Витальевна не ругала. Теплая легкая рука упала ученице на плечо, приобнимая, – Лиза, что случилось? Почему ты сегодня у меня как куколка фарфоровая? Расклеенная такая. Я же вижу, что-то у тебя случилось. На душе тяжело, да? – спокойно говорила педагог, усадив Соколову на стул, – Давай рассказывай, – и перед этим пониманием, теплом, стены, которые выстраивала Лиза целый день, рухнули. Здесь, в этом кабинете, можно было боятся, плакать, переживать. Слова вырывались сами. Слезы, которые Лиза держала, снова текли ручьем. Будто вчера выплакала не все. Ирина Витальевна слушала, не перебивала, поглаживала спину в успокаивающем жесте. Просто была рядом. Ее лицо было серьезным, в глазах мелькала печаль, как будто в голове всплыло что-то знакомое. А Лиза говорила, не останавливаясь. Сбивалась, но только тут ее могут выслушать. Рассказала о поступке Валеры, но про свое избиение умолчала. Просто сказала, что парень отомстил ее обидчикам.
Она не называла это влюбленностью. Лиза сама еще не осознавала. Соколова замолчала, слова закончились, она запуталась в клубе собственных эмоций.

– Ирина Витальевна, что мне делать? – голос перешел на шепот, – Он сделал это ради меня, а не знаю как ему в глаза теперь смотреть, –

– Видеть жестокость в том, кто тебе дарил покой..это рана. Глубокая, болезненная, – начала говорить педагог, поглаживая Лизу по спине, – Ты права. То что он сделал – не защита, – спокойно говорила женщина, смотря задумавшись на Лизу, – Люди..они сложные. Особенно молодые, а особенно те, кто привык решать вопросы силой. Возможно, в его мире, в его понятиях, это был единственный поступок. Силой он показал, чтоб тебя не трогали, – Соколова слушала Ирину Витальевну, вытирая оставшиеся слезы ладонями, – Но тебе это чуждо, я понимаю. Его поступок тебя оттолкнул, разбил что-то хрупкое, что только начинало расти, – Ирина Витальевна, кажется, увидела это неосознанное влечение, эту путаницу внутри.

– Говорить с ним нужно, – продолжила женщина тверже, – Когда оба остынете. Скажи ему о своем страхе, о своем отвращении к насилию. Смотри ему в глаза, когда будете говорить. Глаза..они редко лгут, Лиз. Ты увидишь все, – она сделала паузу, дав словам осесть, – Знаешь, Лизонька..балет требует жертв и иногда мы жертвуем не тем. Жертвуем возможностью просто быть счастливой, – голос педагога стал тише, задумчивее, – У меня..очень давно был человек. Не из нашего с тобой мира пуант. Сильный, напористый. Он любил меня, слишком искренне. Я с ним и из дома сбегала, и балет прогуливала. Лишь бы с ним погулять. Готов был на все ради меня, как и твой Валера, – с легкой улыбкой говорит Ирина Витальевна, – Но передо мной встал выбор. Балет либо жизнь с ним. И я выбрала. Сцену, это ведь мой долг. Только после решающей травмы я сцены не видела, как своих ушей. Теперь я не знаю где он, – вздохнула женщина. В зале повисла тишина. Было слышно только тиканье часов.

– Я не знаю, что у тебя с этим мальчиком, Лизонька, – говорит Ирина Витальевна мягко, но очень четко, – Дружба или что-то большее, что зреет в твоем сердце. Но помни: какой бы не была связь, она должна давать тебе крылья, а не цепи. Силу, а не страх. Поговори с ним. Честно. Расскажи обо всем, ведь даже дружба должна строится на доверии, –

– Он меня и видеть наверное не хочет, – вздохнула Лиза. Она отвела взгляд к высоким запыленным окнам, – Я вчера ему столько наговорила..Чудовищем назвала. Теперь жалею, он же не такой плохой. Просто его поступок меня напугал, – прошептала Соколова, сжав руки в кулаки.

– Знаешь, родная, – начала тихо женщина, – Мы часто говорим на эмоциях, не думая о последствиях. Я тебя понимаю. Но он придет, я уверенна, – в голове не было надежды, была только уверенность в своих словах, – Он тоже захочет объясниться, но нужно время, чтоб вы оба подумали обо всем, – Ирина Витальевна мягко взяла руку Лизы, накрыв ее кулачки, осторожно разжимая ее сжатые пальцы. Соколова задумчиво смотрела на свои ладони, теперь уже раскрытые и лежащие в теплой руке педагога.

– Спасибо вам Ирина Витальевна, не знаю, чтобы я делала без вас, – наконец-то Лиза улыбнулась. Осторожно, слабо, но улыбнулась. Искренне. Светловолосая обняла женщину, прижимаясь щекой к мягкому кардигану. Ирина Витальевна ответила объятием – крепким, материнским. Лиза закрыла глаза, на секунду позволив себе просто быть. Маленькой, напуганной, но не одинокой.

– Ну что? Будем репетировать? Выступление не за горами, – педагог мягко отпустила ученицу. Она сделала паузу, а взгляд стал чуть лукавым, – А то поди и Валера твой придет посмотреть, – последние слова Ирина Витальевна говорила тише, с хитрой улыбкой. Соколова почувствовала как по щекам разливается легкий румянец. Лиза кивнула, а взгляд стал уверенным.

И они продолжили занятие. И что-то изменилось. Движения уже были собраннее. Намного четче и увереннее. Соколова поняла. Она поговорит с Валерой. Не сейчас, не сегодня, но поговорит. Ирина Витальевна внушила уверенность, он еще придет. А если нет? Но эта мысль больше не вызывала паники, а лишь уверенность. Значит Лиза придет сама. Ей важно было сказать Туркину все, что она чувствует. И извиниться за свои слова. Глупые, сказанные с горяча. Теперь Соколова надеялась, что Валера поймет ее. Не прогонит.

мой тгк: turboxzw. все новости о выходе новых глав там🫶🏻