Конец Бригады
4 января 2000 года. Москва. Офис. Поздний вечер.
Космос сидел в своём кабинете, погружённый в бумажную работу, пока вокруг всё кипело. Люди суетились, переговаривались, готовились к объявлению результатов выборов. В воздухе висело напряжение, как будто ожидание чего-то грандиозного. Эля приехала немного раньше, чем планировалось. Она зашла в офис, и её глаза встретились с его взглядом через стеклянную дверь. Она едва сдерживала волнение.
Космос вышел к ней, обнял, поцеловал в щеку. В его глазах было что-то другое, как будто он снова стал тем человеком, которого она знала раньше, а не тем, с кем они расставались.
— С прошедшим днём рождения, — сказал он тихо, но с искренней теплотой. — Для наших детей. Звонил им вчера.
Я улыбнулась сквозь слёзы. Я, сама сдержанная, не знала, как начать разговор. Внутри было всё переполнено: недавним прощанием с ним, тревогой, что снова всё повторится.
— Ты что-то скрываешь, Кос, — сказала, не скрывая беспокойства, когда заметила, как его рука немного дрогнула, когда он в последний раз обнял.
— Эля... я... — Он замолчал, осознав, что не может больше ничего скрывать. — Я снова начал. Мне нужно это было, чтобы справиться с тем, что происходит.
Я почувствовала, как что-то внутри неё сжалось. Но не сказала ничего. Мы молчали немного, оба знавшие, что этот разговор нужно было вести. Я всё ещё не могла поверить, что всё снова пошло по тому же пути.
— Давай завтра поедем к детям, поздравим их, — предложила я. — Мы... можем начать всё заново. Не будем больше бегать друг от друга, Космос. Хватит этого.
Он посмотрел ей в глаза, и в его взгляде было столько сожаления и боли, что её сердце сжалось. Космос медленно кивнул.
— Я обещаю, Эля. Завтра всё будет по-другому. Я буду с тобой и с детьми. Я клянусь, что оставлю это всё позади.
В этот момент из радиоприёмника, стоявшего на столе, раздался голос ведущего.
— Итак, результаты выборов объявляются прямо сейчас... Саша Белов — победитель выборов. Поздравляем!
Я с улыбкой взглянула на него. Казалось, этот момент мог бы быть их победой. Но радость от достижения Саши вдруг была омрачена тем, что его жизнь всё равно была наполнена тенями прошлого. Он был победителем, но как долго им удастся остаться в этом свете? Мы с Космосом и Витей кажется молча это понимали.
Космос обнял её, тихо шепча на ухо:
— Я постараюсь, Эля. Я сделаю всё, чтобы мы были счастливы.
Ровно в полночь все стояли, с бокалами шампанского в руках. Космос вдруг тихо подошёл ко мне, взял её за руку и встал на одно колено.
— Эля, ты — всё, что я хотел и хочу. Я не могу снова потерять тебя. Ты — моя жизнь, и я прошу, возьми меня обратно, несмотря на всё, что было. Моя любовь к тебе не исчезла.
Я замерла, не веря своим глазам. Всё было как в старых мечтах, в нашей первой любви. Он держал в руках этот момент, его слова звучали искренне, без тени сомнений. Мы итак были женаты, но это делал не для штампа, а для души.
Я молчала, лишь смотря на него. Но в этот момент тишина была нарушена — звуки машин. Мы трое вышли встречать Саню.
Никто не успел понять, что происходило, как из машины прямо под офисом вышел Макс, никто ещё не осознал, что произошло.
Остальные сжались, и ещё не успев среагировать, Макс метнулся к Вите и одним движением перерезал ему горло. Витя рухнул на пол.
Я вскрикнула, когда Макс повернулся ко мне. Я едва успела отшатнуться, но вдруг почувствовала, как меня охватывает ступор. И именно в этот момент, когда я не могла поверить своим глазам, Космос вскочил и бросился передо мной.
Космос принял удар на себя. Лезвие ножа вошло в его живот. Он упал на колени, застонав от боли.
— Космос! — закричала я, бросаясь к нему. Он смотрел на меня с глазами, полными отчаяния, но одновременно и решимости.
— Ты... ты в порядке... — пробормотал он, с трудом пытаясь улыбнуться, но его взгляд становился всё тусклее.
Заехала другая машина и Саша выбежал к ним, увидев, что Вити уже нет. Саша стоял рядом, не зная, что делать. Макс, перепуганный случившимся, быстро прыгнул в машину и уехал. Белый рывком пытался остановить кровотечение у Космоса, но было уже поздно.
— Космос, пожалуйста, держись! — кричала я, рыдая. — Не оставляй меня! Ты же обещал быть рядом... – Космос слабо прикрыл мою руку. Он не мог больше говорить, но в его глазах было всё, что я должна была знать.
— Я... я люблю тебя... — сказал он еле слышно, и моё сердце оборвалось. — Прости меня, Эля. Береги детей. Всё, что я сделал... я не жалею.
— Прости, я тоже... прости... — говорила я, обнимая его тело, будто пытаясь вернуть его, хотя это уже было невозможно. Я вспомнила тело Вовы на своих руках.
Крики, слёзы, суматоха, но в этот момент я была с ним. Всё, что оставалось — это тишина и любовь, которую мы несли вместе до конца.
Утро. 5 января 2000 года.
Снег шёл почти беззвучно. Утро встретило их тишиной, неестественно плотной после ночной бойни. Во дворе офиса стояли машины скорой, врачи и милиция суетились, накрывая тела чёрными мешками. Снег ложился на чёрные пакеты, как будто прятал страшную правду. Вите уже нельзя было помочь. Космос умер у неё на руках. Его тёплая кровь впиталась в её пальто, в ладони, в саму душу.
Эля долго плакала над телами друга и любимого. Саша кричал, вопил, а сейчас эмоции закончились, у обоих. Осталась горечь и пустота. Саша стоял рядом, не говоря ни слова. Его лицо было мёртвенно-серым, в глазах — ни злости, ни страха. Только пустота. Он смотрел, как уносят тело его друга, брата, того, с кем они росли, смеялись, дрались и выживали.
— Мы не смогли их уберечь, — прошептала я, опустив взгляд. — Я не смогла...
Саша не ответил. Он просто взял меня за руку — впервые за долгое время это было не жестом долга, не защитой, а безмолвной просьбой — не отпускай. Они остались друг у друга и нужно было беречь Валеру.
Через пару часов пришло ещё одно известие. Его сообщил один из охранников — коротко, почти шёпотом:
— Белов... там Тамара... Фил... Их убили. В палате. Сегодня утром. Всё в крови.
Саша побелел. Он сорвался и поехал в больницу, в сопровождении двух человек. Я не отпустила его одного, хотя земля ушла из-под ног.
Мы зашли в палату. Воздух был неподвижен, и пахло железом. Кровь всё ещё не успели полностью смыть. Тамара лежала на полу, рядом с кроватью, её глаза были открыты — словно не до конца поняли, что произошло. Фил... мёртв, так и не успев окончательно вернуться к жизни после комы.
На стене, размазанной багровыми мазками, было написано:
«Жри, тварь»
Саша застыл. Его лицо оставалось мёртвым, но пальцы сжались так сильно, что побелели костяшки. Он подошёл ближе, провёл рукой по стене, будто хотел стереть надпись — но она будто въелась в саму реальность. Меня всю трясло, я почти потеряла сознание, но в последний момент держалась.
— Макс, — прошептал он. — Он всё это устроил.
— Почему? — я обернулась к нему. — За что, Саша?
Он ничего не ответил. Только закрыл глаза.
Позже, в доме Юрия Ростиславовича Холмогорова, отца Космоса, было тихо. Старик встретил их у двери. Он был сдержан, как всегда, но в его глазах было то, чего Саша раньше в нём не видел — безмерная скорбь и... покой.
— Проходите, дети, — тихо сказал Юрий Ростиславович.
Мы сели в его кабинете. На столе — пачка фотографий сына. Школьные, юношеские, с друзьями, с гитарой, с детьми, с Элей. Он не плакал. Только бережно перебирал каждую.
— Выберем ту, где он настоящий, — сказал он. — Не герой, не бандит. Просто мальчишка, каким он был до всего этого.
Саша молча кивнул. Его пальцы замерли на фотографии, где Космос сидел на старом диване, в своей кожанке, с полузакрытыми глазами, чуть смеющийся. Живой.
— Вот эта, — прошептала я. — Он на ней...улыбается. Он всегда таким был...
Старик кивнул, бережно отложив снимок. Потом посмотрел на меня:
— Ты его любила?
Она заплакала, не скрывая больше ничего.
— Да, конечно. До самого конца. Он... он спас меня. Закрыл собой. Я... простите меня... – Юрий Ростиславович поднялся, подошёл и взял меня за руки, так же по-отцовствски.
— За что мне тебя прощать, дочка? Ты не убивала его. Он принял решение. Мужское. – Саша сидел молча. Слушал. Смотрел. В какой-то момент старик обратился к нему:
— Сашка... Я знаю, как ты зол. Но месть — это путь вниз. Ни один отец не хочет, чтобы его сын стал причиной новых смертей.
— Не проси меня этого, Юрий Ростиславович, — тихо ответил Саша. — Я тебя уважаю, но... я не могу.
— Тогда иди. Только помни — за каждую смерть, которую ты допустишь дальше, будет ещё чья-то мать. Ещё один пустой дом.
Саша встал. Он не ответил. Но его взгляд был тяжёлым, застывшим. Он уже что-то решил. Я провела рукой по глазам, сжала руки в кулаки.
На улице нас встретил вечер. Всё казалось неестественно спокойным. Снег всё так же падал, ложась на следы крови, на холодный асфальт, на уставших людей. Саша обнял меня за плечи. Никого подтекста, мы просто нужны были друг другу, как брат и сестра.
— Мы не можем больше терять. Мы должны остановиться. Ради твоего с Олей и моих детей, ради Космоса. Ради них всех. – Саша долго молчал.
— А если уже поздно? — тихо спросил он.
Я не знала, что ответить.
Январь 2000 года. Москва. День похорон.
Шмидт курил у въезда в кладбище, взгляд его скользил по часам, по редеющей толпе. Саша сказал: «Жди там. Я подъеду». Но Саша всё не ехал.
Панихида началась почти без него. Люди собирались у свежих могил Валеры, Тамары, Космоса и Пчёлы, земля была ещё рыхлой, снег слежался под ногами. Эля стояла у подножия холма, вся в чёрном. Она была как скала, неподвижная, пустая. В морге она уже всё оплакала. Сейчас — просто стояла.
И тогда, далеко от кладбища, по трассе в сторону Химок, шёл тяжёлый чёрный «Мерседес». Изначально, планировалось пригнать «Линкольн» Космоса, но потом Белый передумал. Саша сидел на заднем сиденье, рядом — Оля с Ваней. Мальчик крепко держал отца за руку. Он не понимал, почему всё так тихо. Белов не говорил ни слова. Он смотрел в окно, в зеркало заднего вида — за ними тянулись журналисты, вереницей, как стервятники.
— Папа, — тихо сказал Ваня. — А где дядя Космос?
Саша не ответил. Оля сжала его плечо.
— Нет его больше... Он теперь с ангелами, Вань. Наверху. – Когда кортеж въезжал на мост, начальник охраны отдал приказ:
— Блокируем хвост. Пусть не лезут.
Одна из машин резко остановилась поперёк дороги, отрезав преследование. Журналисты начали кричать, спорить. А в это время, из ниоткуда, между машин сопровождения вклинился тёмный седан, вырвался вперёд, обогнал «Мерседес» и... резко остановился у съезда.
— Что за... — начал кто-то из охраны.
Из машины вышел человек в чёрной маске. Всё произошло за секунды. Он поднял гранатомёт, целясь безошибочно.
Взрыв разорвал утро.
Огненный шар охватил автомобиль. Волна ударила в соседние машины, людей отбросило от места взрыва. Куски железа и стекла осыпали асфальт. Тела внутри — без шанса.
На кладбище, где шла панихида, священник осёкся. Один из охранников, бледный, с дрожащими руками, пробрался через толпу к Шмидту и прошептал что-то на ухо. Тот побледнел.
— Что? Где?
Охранник молчал.
Шмидт развернулся, побежал к Эле. Она стояла в трёх метрах от могилы Космоса. Он схватил её за руки:
— Эля... Эля... там... кортеж... мост... Саша... Оля... Ваня...
Я отшатнулась. Глаза расширились, дыхание перехватило. Мир потемнел. Ноги подкосились. Кто-то подбежал — Юрий Ростиславович, седой, с каменным лицом, подхватил меня:
— Держу, дочка... держу... Дыши...
Где-то за спинами заплакала мать Вити. Кто-то крикнул:
— Господи... что происходит...
А в это время, в эфире пошёл прямой репортаж. Картинка дёргалась от дрожащих рук оператора: пылающая машина, окровавленный мост, тело ребёнка... Голос диктора срывался:
— Только что... мы стали свидетелями... чудовищного... убийства депутата Государственной Думы... Александра Белова... и его семьи...
Толпа на кладбище застыла.
— Нет... — я прошептала. — Нет... этого не может быть... – Шмидт стоял чуть в стороне, будто онемев. Потом шагнул к Юрию Ростиславовичу, к Эле:
— Это не я... Клянусь! Это не я... Саша, видит Бог, я бы никогда...
— Хватит, — тихо сказал старик. — Это конец.
Он держал Элю, пока та не начала соскальзывать вниз, без сознания. Кто-то вызвал скорую. Над кладбищем поднялся вой. Женщины рыдали, мужчины молчали, как будто вбили себе в грудь гвозди.
Никто не знал, зачем. Кто заказал. За что. Только я знала: теперь всё — в прошлом. Всё, что они прожили, за что боролись, к чему шли. Всё, что было — осталось на снегу, в крови и пепле.
И небо над кладбищем было слишком светлым, как назло.