Воссоединение
Ребят, активчик❤️❤️❤️
Декабрь 1999 года
Снег ложился на город будто бережно, без ветра. Мороз был колючим, но терпимым — настоящий, московский.
— Элечка... Господи, — голос дрогнул, — ты приехала... – Мы обнялись крепко, по-настоящему. Обе молчали какое-то время — дышали друг в друга, в прошлое, в боль, в благодарность.
— Как он? — спросила я, отстраняясь.
— Сознание вернулось. Немного говорит. Пока с трудом... но он с нами, понимаешь? Он с нами! — Тома заплакала, но в её слезах было счастье.
— Я так рада, Тома. Ты даже не представляешь, как...
— А ты... Ты в Питере всё это время?
— Да. С детьми.
— Он говорил, он знал, что ты должна приехать. Ждал. – Тамара сжала мою руку. — Там Саша и Витя. И... он тоже там.
Я кивнула. Сердце сжалось. Я глубоко вдохнула и пошла по коридору к палате.
Дверь была приоткрыта. Тихий мужской смех — немного сдержанный, но живой — вырвался наружу. Внутри за окном, среди серых стен, было настоящее тепло. Саша сидел у изголовья Валеры, что-то рассказывал, жестикулируя. Витя прислонился к подоконнику, улыбался. У кровати, стоя чуть в стороне, был он.
Космос.
Его волосы были короче, в лице — больше усталости, больше сдержанности. Но как только он увидел меня, кажется, замер. На одно короткое мгновение в его взгляде отразилось всё — и боль, и облегчение, и нежность.
Валера открыл глаза и прошептал:
— Эля... – Я подошла ближе, склонилась к нему, осторожно взяла за руку.
— Я здесь, Валера. Всё хорошо. Ты дома. – Он кивнул слабо и закрыл глаза, всё ещё улыбаясь.
Саша обнял меня одной рукой:
— Не верится, что ты приехала. И что мы вот так... все снова в одной комнате.
— Почти как раньше, — откликнулась я. — Только тише.
Витя подошёл, кивнул мне, крепко обнял:
— Слышал, у вас ребята первый класс закончили?
— Да. Им почти восемь. Такие взрослые уже...
Я поймала взгляд Космоса. Он не подходил. Только смотрел. Молча. Будто не знал, с чего начать. Выдержав паузу, я тихо сказала:
— Привет.
— Привет, — ответил он так же тихо, будто боялся спугнуть реальность.
— Надолго ты здесь? — спросил он.
Я пожала плечами:
— Насколько нужно.
Мы стояли почти рядом, но между нами по-прежнему была пропасть времени, расстояний и недосказанности.
— Я хочу остаться до Нового года. Валеру не брошу.
Он кивнул, и взгляд стал мягче.
— Тогда, может быть... увидимся. Где-нибудь. Без белых стен.
— Может быть, — прошептала я, и глаза её блеснули от чувств, с которыми пока рано было говорить вслух.
Следующий день
Тихо потрескивало радио в коридоре. Медсестра заглянула и, видя, что пациенты спокойны, оставила дверь приоткрытой. В палате было тепло. Валера лежал, облокотившись на подушки, уже не такой бледный. Рядом стояли Саша и Витя. Космос сидел на подоконнике. Эля — в старом кожаном кресле у стены, поджав ноги.
Молчание тянулось какое-то время. Потом Валера вдруг усмехнулся — глухо, но с какой-то удивительной ясностью в голосе:
— Сколько лет прошло... А вы всё такие же. Каждый по-своему, но... всё те же.
Саша хмыкнул:
— Да уж. Только волосы реже, и морда у всех потяжелела.
— У тебя всегда была тяжёлая, — вставил Витя, и все впервые за долгое время рассмеялись. Коротко, но искренне.
— Помните «Лотос» на Кузнецком? — спросил Космос, и глаза у него будто посветлели. — Когда нас чуть не закрыли за ту драку, а Валера потом всех отмазал, даже с липовым гипсом на руке...
Валера усмехнулся:
— Я тогда поверил, что у меня талант к театру. Так и стал актёром. А ты, Кос, вообще мог бы в балет идти — как ты отплясывал перед ментами, когда прикидывался пьяным.
— Да я и был пьяный, — буркнул Космос. — Просто очень старался.
Я смотрела на них, чуть улыбаясь, но в глазах у меня стояла влага.
— А я помню, как вы всей толпой приехали ко мне в роддом. С мешками апельсинов, букетами. И с пивом.
Саша вздохнул:
— Тогда жизнь казалась простой.
— А она не была простой, — спокойно сказала я. — Просто мы были вместе. Потому и тянули.
Повисла пауза. Валера перевёл взгляд на Космоса:
— А ты чего молчишь? Неужели сказать нечего?
Космос будто вздрогнул.
— Есть. Только... страшно, знаешь. Как будто, если скажешь, — станет по-настоящему. Мы ведь думали, что всё ещё можно исправить. Что всё — потом.
— Потом, — эхом повторил Саша, — да. Сколько жизней мы отложили «на потом».
— И сколько потеряли, — прошептала я, глядя на свои ладони. — Ты ведь знал, что я жду, да? Все эти месяцы. Даже когда не звонил. Не приезжал.
Космос поднял голову:
— Я знал. И боялся, что вернусь — и не будет уже к кому. Не потому что ты исчезнешь. А потому что я... слишком долго шёл.
Я смотрела на него — долго, прямо. Потом тихо произнесла:
— Ты опоздал. Но ты всё равно пришёл.
Он кивнул. Без слов. Но в этом кивке было больше, чем во всей предыдущей жизни.
— Знаете, — сказал Витя, — иногда я думаю, как бы всё пошло, если бы мы тогда, в девяносто первом, просто уехали. Вместе. Все. Куда-нибудь подальше от этой грязи.
— Мы бы не уехали, — отозвался Саша. — Мы были влюблены в эту грязь. Нам казалось, что она нас кормит, признаёт, уважает.
— А теперь? — спросил Валера.
— А теперь мы просто хотим дожить. И чтобы дети наши не знали того, что мы знали, — глухо ответил Космос.
Наступила тишина. Я встала, подошла к Валере, поправила одеяло. Он взял меня за руку.
— Спасибо, что приехала. Мне... этого не хватало. – Я сжала его пальцы.
— Ты нам нужен. Всем. Даже когда молчишь.
Скоро должно было стемнеть. За окном, в сером небе, медленно закручивались снежные хлопья. Всё менялось. Люди. Годы. Память. Но кое-что оставалось — их маленькая история, их несгибаемая связка. Грешная, но настоящая.