34
Месье Поццо регулярно читает студентам бизнес-школ скучнейшие лекции; туда его тоже вожу я. Он говорит о «жестокости капиталистов», «порабощении сотрудников или их увольнении», «финансовых кризисах, против которых бессильны государства и которые доводят сотрудников компаний до нищеты». Он на «ты» со множеством студентов, которые его слушают, – чтобы достучаться до каждого из них.
Я выкатываю его кресло на подиум, расположенный напротив двадцатилетних молокососов в костюмах и галстуках, ставлю рядом свой стул, подпираю головой стену – и не слушаю. Меня клонит в сон, я дремлю. Однако время от времени какая-нибудь фраза, произнесенная громче других, будит меня:.
– Этика – это твоя собственная этика, а поступки – твои собственные поступки. Внутри себя, в глубине, втайне, в молчании ты обретаешь Другого. Там та почва, на которой взрастают твои принципы.
Думаю, он знает, о чем говорит, о каком молчании и о какой глубине идет речь. О Другом. Теперь я – его Другой. Раньше, до того как он попал в аварию, когда был всемогущим и купался в шампанском «Поммери», как моя мать в арахисовом масле, – да посмотрел бы он на меня. Будь я приглашен на праздник, устроенный его невыносимой дочерью, я бы, конечно, подрезал оттуда ноутбук.
А теперь, когда она приглашает к себе других малолетних ушлепков, я слежу за порядком на их вечеринке..
Великий неподвижный мудрец, дух, блуждающий над презренной телесной оболочкой, высшее существо, избавившееся от плоти и земных забот, – месье Поццо добавляет еще один слой перегноя:
– Только тогда, когда ты обретешь Другого, твои взгляды и поступки обретут вес.
Нет, серьезно, он что, в это верит? Парни, сидящие напротив него, думают только об одном: как бы только сожрать друг друга – сыновья богачей и студенты из семей попроще! Все большие боссы должны разбиться на парапланах, чтобы «обрести Другого» и начать уважать людей такими, какие они есть...
Да. А еще, наверное, нужно, чтобы парни вроде меня перестали тырить, тырить, тырить. Как говорит месье Поццо, к словам «солидарность», «спокойствие», «братство» необходимо добавить еще одно – «смирение». Я внимательно слушаю, но я-то лучший. Это проверено, испытано и подтверждается боссом по десять раз на дню.
Ну а что касается смирения... А давайте-ка я лучше еще посплю..
* * *
Я делаю ошибки, допускаю разные бестактности, позволяю себе увлечься, мои руки иногда наносят удары, а рот извергает злые слова. Месье Поццо переезжает в квартиру на верхнем этаже недавно построенного – но тоже очень крутого – здания в том же квартале. Окна от пола до потолка, южная сторона, реальная духовка.
Чересчур жарко даже для него. Лифт довольно просторный – я помещаюсь там вместе с его электрическим креслом. Но если перед входной дверью, на очень тесном тротуаре, встает машина, мы не можем выйти из дома..
Однажды утром, собравшись в кафе, мы видим, что нас заблокировали. Хозяин тачки стоит рядом. Спорит с каким-то типом, остановившимся у края проезжей части. Я говорю ему, чтобы он передвинул машину. Немедленно.
– Одну минуту.
Минута проходит.
– Немедленно уберите свою тачку.
– Я же сказал, минуту!
Его рост где-то метр восемьдесят, вес – сто килограммов, я едва достаю ему до плеча. Я бью кулаком по капоту. Прямо над радиатором появляется вмятина. Он начинает наезжать на меня. Я впадаю в ярость.
Несколько минут спустя по дороге в кафе месье Поццо дает мне очередной краткий урок хороших манер:
– Абдель, ты не должен был...
* * *
Вскоре я снова оказываюсь в суде. Тот тип настрочил кляузу, пожаловался на побои и раны, даже предъявил медицинскую справку, подтверждающую, что он целую неделю был ВНС – временно нетрудоспособным. Но мне-то не составило труда убедить судью, что такой славный парень, как я, – да еще работающий сиделкой при тетраплегике – вообще-то имел право требовать корректного поведения от этого громилы.
Расслабься, Абдель. Кто тут лучший?.
Возможно, не я. Иногда я роняю господина Поццо. Или не всегда вписываюсь в повороты. Он стукается лбом. Вернее, это я стукаю его лбом. Виноват только я. На голове у него тут же появляется шишка, как у кота Сильвестра, когда мышь шарахает его сковородой. Я не могу удержаться от смеха. Бегу искать зеркало; он должен это увидеть прежде, чем шишка исчезнет.
Иногда он смеется вместе со мной. А иногда нет. Он говорит:.
– Я больше не могу. Больше не могу разрушаться...
Иногда мсье Поццо это действительно надоедает. На лекциях он никогда не забывает упомянуть об унынии, в которое нельзя впадать. Он может гордиться мной: кроме его тела, которое я иногда роняю, я больше ничему не позволяю упасть.