2
С тех пор прошло ровно четыре года. Антон почти забыл о жизни в Амстердаме.
Его депрессия после того позора стала плодородной почвой для новых родительских ссор. Они и без этого кричали друг на друга почти каждый вечер. Порой у Шастуна складывалось впечатление о том, что мама с папой делают это специально, пытаясь найти какой-нибудь предлог для развода.
И этим живым предлогом стал именно Антон : его поведение, мужское воспитание, которое в него не заложил постоянно работающий отец, отсутствие характера и прочие минусы.
Отец приходил после работы уставший, а на кухне, помимо холодного ужина, ждала раздражённая мать, готовая обложить его матом с ног до головы из-за того, что тот заявился слишком поздно. Парень видел в его потухших глазах проблески сожаления о том, что он позволил надеть на себя это ярмо. Он был заложником семейных уз, и однажды брюнет дал себе обещание, что никогда не подпишется на такие страдания.
Инициатором большинства сколок становилась мать Антона. "Женщина на иголках". Порой она и на нём срывалась. Раздувала из мелочи проблему галактического масштаба.
должен признаться, иногда я специально не брал трубку, когда она звонила. Делал всё, лишь бы не слышать её истеричный голос.
Родители всё же добились развода. Счастливый отец остался в Амстердаме в просторном доме. Без хлопот, каких-то сосунков, вроде Антона и истерички, типо мамы. Они же переехали в Фризенвейн — маленький уютный городок в Нидерландах.
Атмосфера в городке помогла Шастуну раскрыться : он взялся за учебу, читал книги запоем, засыпал с ними, подолгу не ел, в очередной раз выучивал формулы. Делал всё, лишь бы оправдать надежды мамы. Но она не обращала внимания. В старой школе Тошу считали умственно отсталым, но за четыре года усердных занятий он вышел на новый уровень, превосходивший все ожидания нынешних учителей. Они пророчили Антону большое будущее, а он всё не видел маминой улыбки. Она была единственным человеком, в чьей поддержке он нуждался.
В новой школе Шастун впервые заметил обращённые к нему лица сверстников, полные дружелюбия. Общение с одноклассниками не проблуждало в нем букета комплексов. Впервые внимание обратили девушки. Особо востребованным Антон стал ближе к семнадцати годам. Бывшие одноклассники уже никогда не смогли бы узнать в нем того забитого трусливого простака. Перед ними возник бы образ по-прежнему стеснительного, высокого, стройного парня с густыми взъерошенными каштановыми волосами и всё теми же зелёными глазами. Всё чаще и чаще брюнет слышал как девушки обсуждают его за спиной.
Такое внимание с их стороны вводило в ступор. Безусловно, очень приятно нравиться кому-то, чувствовать, что ты нужен, знать, что кто-то думает о тебе днями и ночами, но... я гей. И об этом не знал никто.
После случая с Арсением, Антон убеждал себя: гомосексуальность — это болезнь. Он собирался в ближайшем будущем исправить эту "ошибку" в себе. Да, Нидерланды — страна, где правительство спокойно относится к ЛГБТ, но кто сказал, что все люди здесь будут так толерантны? Вокруг полно гомофобов. Они загрызут его спустя секунду после признания.
Так или иначе, Антон убедил себя, что это ненормально. Всего лишь генетический сбой. Глубоко у него в душе было понимание, что это неправда. Он такой, какой есть. Родился таким. Он не ошибка природы, но как же сложно доказать это людям, головы которых забиты стереотипами. Ему приходилось подстраиваться под окружающих и их вкусы, чтобы не стать изгоем.
Однажды Тоша увидел записку у себя на парте. "Жду тебя сегодня на крыше после занятий". Ему впервые приходилось получать подобное послание, но горький привкус предстоящего разговора был хорошо знаком. Складывая записку пополам и быстро пряча её в карман джинсов подальше от одноклассников, он уже знал что его ждёт.
Возле перил, ограждающих крышу, стояла невысокая стройная девушка. На ветру развевались её каштановые волосы, трепетала юбка до колен, а чёрные колготки обтягивали тонкие ноги. Пусть Антон и не разглядел её лица, но откуда-то точно знал — она улыбается.
— Ты догадываешься, зачем я позвала тебя сюда? — спросила она нежным голосом.
— Да.
— Я красивая?
В её вопросе явно слышалось желание услышать "да". И оно исполнилось.
— Да.
Она подбежала к перилам и повернулась к ним спиной.
— Скажи, Антон, что ты обо мне думаешь? Ты ведь наверное никогда не видел меня в школе, поэтому я хочу услышать твоё первое впечатление.
— Ты кажешься очень милой. — И это было правдой, пусть он и не мог рассмотреть её в лучах закатного солнца. — Скромной, воспитанной...
— Тебе нравятся такие, как я?
Повисла пауза ровно в три секунды, за которые родилась короткая ложь:
— Да.
Она впилась в перила пальцами. Шастуном завладело острое желание развернуться и уйти, лишь бы не чувствовать на себе её пристальный взгляд. Девушка будто сканировала его глазами с ног до головы. Они все так делали.
Брюнет ненавидел такие моменты. Складывалось впечатление, что сам себе не принадлежишь и все твои мысли, сущность и желание выставляются напоказ.
— А ты бы стал встречаться с такой, как я?
Тоше стоило усилий сохранить выражение приветливости на лице. Но это было ошибкой. Он привык к тому, что хотя бы четко видит тех, кто ему признаётся и выражает желание встречаться. Отказывать им было куда легче. Нужно просто показать свою задумчивость, опустить печальный взгляд и помолчать секунд десять, а потом ответить отрицательно. Но в этот раз все было не как обычно. Всё же он смог разомкнуть губы и ответить.
— Нет, — слетело с его уст.
Она повернулась лицом к перилам и, как умелая воровка, пролезла между прутьями.
— Стой! — Слова летели впустую.
Антон никогда не мог точно передать голосом эмоции. В сердце втыкались иглы, а слова звучали равнодушно.
Девушка запустила руку в карман. Вытащила оттуда, кажется, телефон. Несколько секунд он был в её руках, а потом она медленно вернула его обратно.
Её руки обхватывали перила. Пятками она уперлась в край крыши и запрокинула голову назад.
Она молчала. Глотала воздух, а Шаст стоял, не смея шевельнуться, боясь даже лишний раз громко вздохнуть.
Она резко наклонила голову вперёд. Волосы упали на лицо, ломая образ прилежной ученицы.
— Ты был моей последней надеждой...
И скрылась за перилами. Слова растворились в шуме листьев. Антон бросился вперёд.
Она выглядела как сломанная кукла. У неё были прикрыты глаза, точно у спящей; вокруг головы растекалась лужа крови, а на лице виднелась едва заметная улыбка.
Парня душили слезы. Он хотел прыгнуть вслед за ней, лишь бы избавиться от чувства вины.
Ещё никогда за восемнадцать лет я не думал, что могу поломать чью-то жизнь. Вот так легко, просто сказав "нет".
Казалось, что вся эта история с крышей, запиской и разговором на расстоянии — её план по завладению сердцем Шастуна, ведь ещё никто до неё не делал ему таких признаний. А люди обычно запоминают тех, кто сделал что-то не как все.
Быть может, даже её смерть в случае отказа была частью плана, и прямо тогда, когда Антон смотрел на её сломанное тело, она всё ещё ждала, что он ответит ей "да".
Если я скажу тебе эту ложь, вернёшься ли ты назад?
Ира. Ира. Ира. Имя несчастной доносилось из-за каждого угла школьного коридора. С тех пор Тоша просыпался и засыпал с мыслью, что погубил человека. Её последние слова эхом проносились в ушах. Она являлась ему в кошмарах в крови и пыталась сбросить с крыши. Однажды, увидев подобный сон, Шаст не мог заснуть до самого утра. Ближе к пяти, когда солнце начало осыпать город розовыми лучами, ему захотелось выйти на улицу. Округа спала. Лишь изредка можно было услышать вдалеке шорох автомобильных шин.
Ноги сами привели его на невысокий пригорок, откуда он мог наблюдать за рассветом. Здесь царила тишина.
Брюнет лёг на холодную землю. Тело расслабилось, глаза закрывались сами собой. Где-то неподалёку пели птицы, встречали холодное утро. Шелестела трава, щекотавшая ему уши и лицо. Всё это постепенно заставило позабыть о проблемах и подумать о жизни. Парень оглянулся вокруг. Заметил, насколько необъятен мир. Насколько прекрасен пейзаж, который в то утро видел лишь он.
Его восхищенный взгляд упал на ветхий домик у подножья пригорка.
Любопытство взяло верх. Он направился туда.
Внутри его ждал уют в стиле прошлого века. Но место было явно заброшено. Доски пронзительно скрипели, навевая страх. Ветхие двери могли слететь с петель от каждого движения. Света не было. На столе в коридорчике стояла ржавая лампа. Окна, прикрытые дырявыми занавесками, были в желтых пятнах. Но он нигде не заметил пыли. Узкий проход привёл Антона в небольшую спальню. Кровать стояла напротив окна, и лучи пробудившегося солнца не могли бы потревожить его. Он улёгся в прохладную постель и, не успев натянуть на себя одеяло, провалился в сон. Его сюжет стёрся из памяти, но впервые за долгое время сон оставил в душе приятный осадок.
Но не это удивило Шастуна, когда он проснулся, а то, что кто-то укрыл его тёплым одеялом.