4 часть
Я сижу на кухне с ними. Назло. Я чувствую себя чуваком в зоопарке, которая не даёт двум животным спариваться. Интересно, в зоопарке вообще есть такой чувак, который за это отвечает?..
Мне всё равно на косые взгляды мамы. Андрей меня не гонит, наливает в гранёный стакан водку, но я с ними не пью, только слежу, чтоб этот алкаш руки не распускал. Я всё сижу и думаю — рука поднимется выкинуть этого упыря в окно? Сил хватит? А духу?.. Я честно не знаю. Но всё равно сижу с ними. Мама меня, наверное, ненавидит в этот момент. Андрею весело.
— Малышка наконец-то до водки дорвалась, — ржёт он, опрокидывая в себя очередной стакан, на котором с одной стороны скол, отчего малая часть проливается мимо рта — на воротник измятой рубашки в уебанскую крупную клетку. Пока они с мамой пьют, я выливаю свои порции в горшок с цветами, стоящий по правую руку от меня. Всегда считала этот завядший фикус бесполезным, а тут смотри — пригодился. Впервые в жизни. — Вкусно? Нравится? — Я выдавливаю усмешку — какую-то неестественную, наигранную, полудикую, но Андрей ей верит, он же дебильнутый, ещё и бухой. Сыр уходит на закуску. Борщ никто так и не ел. Тот принёс две бутылки водки, перешли сразу к главному «деликатесу».
— Кира, тебе уже спать пора, — с нажимом намекает мама, всё ещё обиженная на меня за сцену на кухне. Её голос замедленный, словно записали на диктофон и поставили скорость «0,75».
— Пусть сидит, — махнул рукой дебильнутый. Мама поджимает губы, обиженно сопит, но в спор не лезет.
На кухне опять воняет спиртягой. На кухне опять мигает тусклая лампочка над нашими головами. На кухне опять неуютно и мерзко, но я упрямо сижу, и эта атмосфера меня ест кусок за куском — ещё немного, и рука сама дрогнет, схватит гранёный стакан совковского производства и опрокинет в рот. Я себе мысленно даю оплеуху за такой порыв и снова выливаю алкоголь в фикус. Если взрослые увидят — конкретных дадут пиздюлей за перевод продукта. Насрать.
— Андрей, — вдруг подаёт голос женщина, подавшись корпусом вперёд. — Я о тебе всю нед-неед-неделю думала, — кокетничает мама пьяным весёлым голосом, отчего язык заплетается, и ей едва удаётся выговорить слово «неделю». Её рука, которой она, видимо, хотела накрыть большую ладонь мужика, приземляется рядом, не дойдя до цели, и она переставляет её. Мне стыдно и хочется больше никогда не видеть её такой. Уже даже реакцию растеряла.
— А чё обо мне думать, — отмахивается он от неё, как от навязчивой мухи. — Давай выпьем лучше.
— За что-о-о-о? — тут же оживляется мать, хватая рюмку, которую взрослый уже обновил. — За лю-б-бов-вь? — с надеждой выговаривает она почти по слогам.
— Да чё это мы с тобой за неё, — он осекается, делает громкую отрыжку и заканчивает предложение. — Пить будем, — смеётся он хрипло, переходя на кашель. — За то, чтоб водка не кончалась, — предлагает альтернативу, ответ не слушает — опрокидывает в себя до дна. Я губы кривлю, отворачиваюсь. Мама расстраивается.
— А по-о-чему это ты со мной за любовь не пьё-ш-шь? — встрепенулась она, резко приосанившись и глядя обиженно. Я уж было дёрнулась схватить её за руку, угомонить, но она мою ладонь отбросила, как ненужную вещь, и вплотную приблизилась к лицу Андрея. Его болотные глаза скосились на её дрожащие пальцы, которые она положила на его лежащую на столе руку.
— Да нахуй она нужна, — скривился он, стряхивая с себя её касания. — Да, Кирюха? — «Кирюха» молчит, губы поджав. Мне хочется встать, уйти, но ещё пару раз оставлю этих двух наедине — и точно стану «дочерью» для Андрея. Лучше застрелиться. Но мама Андрею не нравится — это хорошо, от этого немного легче.
— Значит, ребёнка моего дочерью зовёшь, а я так — прост-т... Просто, да? — вдруг выдаёт мама, силясь подняться на ноги, видимо, чтоб выглядеть более весомо в глазах мужчины, но лишь оступается и громко плюхается на скрипнувшую под ней табуретку.
— А ты не выёбывайся, смотри, разошлась! — грозным голосом пытается поставить её на место старший. — Мамка-то твоя, Кира, того — алкоголичка, да? — смотрит на меня своими мутными болотными глазами, и на губах дебильноватый оскал.
— Я алг-л-чка? Ты сам не прс-со-просхыешь, — слово «просыхаешь» ей так и не даётся, а вялый язык едва ворочается во рту, не поспевая за мыслями. Она таки встаёт на полусогнутые, шатаясь и держась руками за край стола. Я думаю, что сейчас опять будут орать и ругаться. Думаю и о том, что, наверное, Стас снова вызовет ментов, если их не успокоить. И сама уже вся на иголках, не знаю, встрять в разговор или лучше и дальше делать вид, что меня здесь нет.
— Ебало завали и сядь на место, — тихий рычащий голос страшнее громкого крика. Он предупреждающий, звенящий от раздражения. Я, не выдержав напряжения, вскакиваю на ноги, хватаю шатающуюся мать за плечи и пытаюсь вывести из кухни, только она это действие не оценила по достоинству: стала брыкаться, орать, чтоб не трогала её, рукой даже заезжает по лицу, и я раздражаюсь от этой тупости. Андрей ржёт с нас, как будто смотрит представление мартышек в цирке. Сцена длится несколько минут, как самый настоящий сценический номер. Андрей заливается, веселится, что-то под руку комментирует, явно ироничное, я не слышу из-за маминого кряхтения и её попыток высвободиться.
— А ты чё ржёшь?! — кричит мама почти в истерике, резким смазанным жестом хватаясь за рубашку Андрея, жутко обиженная на его реакцию. Я пытаюсь схватить её под руки, но всё боялась причинить боль, а потому особо ситуацию не спасала. Андрей в этот момент пил водку из стакана и, когда мама так резко потянула его за воротник, подавился и пролил всё на штаны. Он больше не смеётся. И я больше не боюсь сделать ей больно, когда вижу, как в мутных глазах загорается опасный блеск. Я хватаю родительницу, с силой толкаю в сторону и становлюсь вперёд, словно рассчитывая, что смогу защитить.
— Не трогай её! — пытаюсь крикнуть громко, уверенно, но вместо уверенного «тигриного рыка» выходит лишь «кошачье мяуканье», и голос надломленный, испуганный срывается на хрип. Тот на ноги встаёт, слегка покачнувшись своим массивным корпусом, одной лапищей меня отталкивает в сторону, и я лечу на пол, как ничего не весящая пластиковая кукла. Я, правда, не теряюсь, тут же на ноги подскакиваю и, схватив табуретку, не задумываясь, бью по спине. Андрей хрипит, стонет от боли и сквозь зубы выдавливает: «Убью нахуй, пиздец тебе», и выпрямляется, смотрит грозно. Мне страшно, и у меня дрожат ноги.
— Не трогай его! — я оборачиваюсь на мамин хрип рефлекторно. Я думаю, что до неё наконец-то дошло. — Не трогай Андрея, блять! — и мне хочется огреть её по голове, чтоб в себя пришла. — А ты уйди! Нахуй съеби! Вид-ите-ть не х-хтчу! — мама ударяет мужика в грудь, а он, словно от этого действия, а, может, и от того, что женщина его так грубо за дверь выставляет, распаляется только больше, толкает её с силой вперёд, и она падает спиной на край кухонной тумбы, прогибается и кричит то ли от страха, то ли от боли. Я смотрю ошалевшими глазами, тяжело дыша, и у меня даже руки дрожат. Я, как дебилка, стою посреди комнаты, смотрю, как в пьяном угаре мужик начинает душить мою родительницу огромными лапищами, а в голове только: «Нет, такого сил не хватит из окна выкинуть». А потом я наконец отмираю и начинаю осознавать, какой пиздец творится. Делаю первое, что в голову приходит — хватаю рюмку со стола и думаю о том, что надо кинуть её в Андрея, попасть чётко в затылок, хоть бы я только растерялась на секунду. А потом? Что дальше, я не знаю. Боюсь, что он так маму и убьёт, если ничего не предпринять. Не додумываюсь схватить что-то побольше, потому что времени на размышления нет.
Но Андрей нож хватает раньше. Тот самый, который я с психу бросила на эту самую тумбу, когда сыр резала. Хватает и замахивается. У меня будто спусковой крючок срабатывает — в эту же секунду бросаю свою рюмку, только промахиваюсь, и та в стену летит, с громким звуком рассыпаясь на сотни осколков, некоторые из которых рикошетом прилетают и в лицо Андрея, и на маму, и немного на меня попадает даже. На стене отпечатывается мокрое пятно от водки. Я это пятно в своей памяти на всю жизнь сохранила в эту самую секунду. Время вокруг словно замедляется.
Андрей делает шаг назад, как будто пошатнувшись, дышит тяжело. Мама соскальзывает по тумбе на пол, падая в ломанную позу, и хнычет от боли, ещё не до конца понимая, что произошло. Я забываю дышать и понимаю это, когда чуть не задыхаюсь, а потом начинаю дышать громко и часто, восстанавливая баланс, и Андрей, всё ещё сжимая нож, словно пальцы расплавились и прикипели к рукоятке, оборачивается на мои пыхтения. У него глаза нечитаемые, застеленные какой-то невидимой пеленой. Я вижу на полу кровь, меня тошнит и всю трясёт.
Андрей молча надвигается на меня. Я всхлипываю от недостатка воздуха и охватившего ужаса. Трясу головой лихорадочно из стороны в сторону, делаю несколько шагов назад, падаю, запнувшись за неровно торчащий из пола кусок линолеума, отклеившийся от времени. Всё ещё ползу спиной назад, следя за каждым шагом Андрея, у которого походка шаткая, нетрезвая, и губы всё время что-то шепчут, но в голове у меня набатом стучит собственное сердце, и я не в силах даже расслышать. Упираюсь лопатками в холодную стену.
Звук сирен во дворе врывается в мое поле слышимости резко, и в эту секунду ощущение такое, словно меня кто-то с силой выдернул из воды, в которой я уже почти утонула. Кто-то всё-таки вызвал ментов, когда началась шумиха в нашей квартире.
Андрей отмирает. Смотрит более осознанно, словно начав понимать, что происходит.
— Если кто-то узнает, я тебя убью, — говорит он вдруг, глядя поверх меня — в окно, стараясь рассмотреть, сюда ли едут машины с сиренами. А потом резко срывается с места и хлопает входной дверью, так и унеся с собой нож, чтоб не оставлять улику.
Щёки мокрые и горят. Кажется, рыдаю неосознанно. Смотрю по сторонам, словно ища поддержку, но перед глазами только стонущая от боли мама. Подползаю к ней на четвереньках, трясущимися пальцами вожу над животом, из которого вытекает кровь, но даже коснуться боюсь, просто нависаю над ней и задыхаюсь от накатывающего волнами ужаса.
— Он убеж-жал? — дрожащим голосом уточняет мама, силясь сесть, как-то подняться с пола, и я инстинктивно толкаю её обратно, заставляя лежать. Она косит на меня глаза, ожидая ответа.
— Да, — выдавливаю, почти выплёвываю я из себя, слыша приближающиеся сирены.
— Хорошо, — вдруг отвечает она. Я недоумённо хмурит брови. — У него судимость, его пос-садят. Никому не говори, слыш-шь-шишь? — я до крови закусываю губу, но прежде из груди вырывается короткий истеричный смешок.
— Дура, — говорю я, кривя губы. — Он убить тебя хотел! Очнись! — но мама только как сумасшедшая головой качает, бледнея на глазах, и всё шепчет: не говори никому.
Я слышу, как хлопают дверцы машин около подъезда. Поднимаюсь с колен, выбегаю в коридор, в панике оглядываюсь по сторонам. Меня не должны найти, не должны, они меня заберут, как только узнают, что шестнадцать лет, заберут и наверняка отнимут у мамы родительские права. Я слышала истории о детдомовцах, о том, как с ними обходятся там, о том, как психику ломают и учат молчать и выполнять команды, как собачонки.
Как дура забегаю в ванную, будто смогу здесь спрятаться. В надтреснутом пополам зеркале напротив вижу своё отражение с диковатым взглядом и побелевшую кожу. Но видеть себя не хочу, взгляд отвожу. Всматриваюсь в маленькую комнату, будто всё ещё рассчитываю слиться с ней воедино, но ни старая, ставшая коричнево-бежевой плитка, которая некогда была белой, ни поржавевшая ванна, ни даже раковина, у которой труба для отвода воды оголена и смотрится небрежно, не помогают найти ответ на вопрос «что делать?». Я слышу шаги за дверью, быстрые и громкие. Разворачиваюсь, бегу в свою комнату, прикрываю дверь и, выхватив взглядом из темноты шкаф, бросаюсь к нему, открываю дверцы, неловко залезаю в него, прячась за куртками и кофтами, расположенными на вешалках, и притихаю, закрываясь изнутри.
Менты вызывают скорую, громко ругаются матом, докладывают начальству, и двое заходят в мою комнату. Осматривают её бегло, но к шкафу не подходят даже, уходят. Потом опять сирена. Приезжает скорая, врачи маму увозят. Я, притаившись, ловлю каждый шорох и пытаюсь прийти в себя от шока.
Около двух ночи, становится спокойней. Менты всё ещё во дворе, кажется, вышли покурить. Я думаю, что надо бежать, и не понимаю, куда. Я не хочу оказаться заложницей собственной квартиры. А ещё мне страшно, потому что я вспоминаю угрозы и искренне в них верю. Он ведь не сказал, что убьёт, если я расскажу. Сказал, что убьёт, если узнают. А наверняка следователь разберётся, что к чему... Мне тут оставаться нельзя.
Я открываю громко скрипнувшие дверцы шкафа, вылезаю осторожно, стараясь не шуметь, прохожу мимо кухни, стараясь не смотреть, но любопытство перебарывает, и на секундочку всё же смотрю. На полу небольшая лужа крови. Внутри всё леденеет. А ведь там могла бы быть и моя кровь.
Я смотрю на время на своём айфоне: «1:43». Надеюсь, что Стас ещё не спит. У меня плана «Б» просто нет. Перебегаю пространство между нашими квартирами и начинаю давить на кнопку звонка, не переставая. Когда не слышу никакого отклика, начинаю долбить по двери руками и ногой. Боюсь, что менты вернутся, что увидят меня, что заберут.
— Стас! Стас, пожалуйста, открой! — сама, не замечая, начинаю подвывать и более остервенело давить на кнопку, та обещает вот-вот заесть и никогда не вернуться в исходное положение. За дверью недовольное «Какого хуя?», которое я едва ли улавливаю, и дверь приоткрывается, из-за неё выглядывает растрёпанная макушка блондина. Стас, похоже, уже собирался пойти спать, или я вообще разбудила его, что ещё более вероятно.
— Какого. Хрена. Ты тут делаешь, — цедит раздражённо и недовольно, глядя сощуренными голубыми глазами, сильно жмурясь от света лампочки на лестничной клетке.
— Стас, пожалуйста, впусти! Мне надо...Стас, — отчаянно, сумбурно, с отпечатком шока на лице. Пытаюсь внаглую протиснуться в проход, но пидор меня отталкивает рукой, не понимая, с чего вдруг я себе всё это позволяю.
—Кира, ты ахуела? — просто спрашивает он, злясь и глядя сверху вниз.
— На одну ночь, пожалуйста... Мне надо... Я не могу домой... — снова делаю шаг вперёд и снова натыкаюсь на чужую руку. Не могу внятно объяснить ситуацию и вижу, что Стас слушать не в настроении.
— Кир, я тебе не Мать-Тереза, если ты нажралась грибов, то лови приходы дома, — обрубает жёстко Гордиенко и громко захлопывает дверь перед моим носом.
Внизу хлопает дверь в подъезд. Возвращаются, — беглая мысль подстёгивает мозг соображать быстрее. Или я сейчас найду весомый аргумент — или поеду в детдом.
Я снова с силой нажимаю кнопку звонка.
Шаги внизу приближаются. Группа ментов уже на втором этаже.
У Стаса на лице читается: «Я не поленюсь и сброшу тебя с лестницы, пиявка», когда он всё-таки снова открывает дверь.
— Я тебе отсосу, — выпаливаю я на одном дыхании и замолкаю, прикусив язык. Стас смотрит на меня, нахмурив брови, и молчит. — Прямо сейчас, только пусти на ночь, — добавлю севшим голосом.
Шаги всё ближе. Даже Гордиенко, кажется, слышит их и, видимо, испугавшись, что нас застанут за таким интимным разговором, отходит в сторону и кивком головы приказывает заходить.
Я почти плачу от облегчения.
Стас, не дав мне и минуту на передышку, хватает за шкирку и тащит за собой в зал. Нажимает на плечи, вынуждая упасть перед собой на колени, включает приглушенный мягкий настенный свет.
— Пообещала — выполняй, — говорит строго, приказывает даже. Он как будто ждёт, что я встану и выбегу вон. Но я притихаю только, как мышка, и продолжаю тупо сидеть на коленях, пялясь вниз. Стас замечает, что у меня искусаны в кровь губы, но не придаёт этому наблюдению большого значения. — Я жду. Или уёбывай, — Я смотрю снизу вверх жалостливо и растерянно. Мне кажется, что в этот момент я переживаю невъебенно огромную психологическую травму, потому что всё, что произошло за последние три часа представляет из себя больший пиздец, чем всё, что было в моей жизни . Стас протягивает руку и поднимает меня с колен произнося «Прекращай и иди к себе,Кир, неудачно пошутила и хватит».
У меня по щекам катятся слёзы, когда Стас уже несколько минут без перерыва смотрит на меня. Я постоянно давлюсь слезами и пытаюсь что-то сказать.
— Слабая тройка, за актёрское мастерство, Кира — словно мы на уроке русского языка, и я только что отвечала у доски, говорит Гордиенко, разворачиваясь и уходя в свою комнату, оставив меня стоять с дорожками от слёз, пролегшими через подбородок. Через полминуты возвращается, бросает на диван сложенную прямоугольником простынь, одеяло, подушку и чистую одежду для сна. — Спокойной ночи, — бесцветным голосом желает напоследок. Я смотрю на него, и чувство апатии заслоняет все остальные.
Я с трудом поднялась на ноги, мои колени саднят. Заплетающейся походкой вдоль стенки дохожу до ванной, упираюсь руками в раковину, сую два пальца в рот и выблёвываю содержимое желудка, где давно не было еды, так что выходит только желудочный сок. Несмело поднимаю взгляд в зеркало. Глаза красные, на щеках явные дорожки от слёз, губы болезненно припухшие, в уголках запеклась кровь, которой раньше не было.
Я залезаю в душ, отмываю себя всю, насколько хватает сил. Почти кипяток, бегущий из лейки, ошпаривает и обжигает до покраснения. Когда вылезаю, заворачиваюсь в полотенце и плету в зал. Не дохожу немного, падаю ничком рядом с диваном, как будто силы резко закончились, и упираюсь спиной в подлокотник. Рукой нащупываю лежащую на диване одежду, кое-как натягиваю на себя пижаму, всё ещё сидя на полу, почему-то даже не желая переползать на диван — всё-таки его надо застилать. Сижу так ещё час, глядя перед собой и думая о прошедшем дне.
Стас в соседней комнате ворочается, не может уснуть.
Я, очнувшись, когда часы показывают уже половину четвёртого утра, всё-таки заставляю себя кое-как расстелить простынь и заваливаюсь на диван, накрываясь одеялом с головой.
Думаю, что надо бы уйти из школы после девятого и уезжать отсюда.
Думаю, что не ела уже сутки или около того.
Думаю, что Андрей, наверное, найдёт и убьёт меня.
Думаю, что Стас не такой хороший, как я о нём думала.
Думаю, что покончу с собой, если меня попробуют забрать в детдом.
Засыпаю в пять утра, когда начинает рассветать.