Пролог. Навечно
Если человек умер, его нельзя перестать любить, чёрт возьми. Особенно, если он был лучше всех живых, понимаешь? © Джером Дэвид Сэлинджер, «Над пропастью во ржи»
Я никогда не был так счастлив, как последние пару лет. И это кажется мне пугающим. Странное отторжение к собственному чувству умиротворения и нежности внезапно начали меня терзать. Бессонница, тоскливые ночи, покрытые мраком теней, в которых скрыта неизвестная мне опасность, безумие, что плотоядно грызёт мо сознание. Что же это? Я не знаю.
Годы и годы, а я жил, словно в ожившей мечте — и никому не дано понять её прикрас! Я наполнял её прекрасными шедеврами, которые так щедро и бескорыстно дарует миру природа, что создаёт сама жизнь. Счастье и окрыляющее чувство влюблённости сопровождали меня год за годом, позволяя чувствовать возвышенность над обыденностью, над повседневностью, над другими людьми. Понимание того, что я, в отличие от скоплений людских масс, нахожусь в свободном ментальном развитии, как ничто другое короновало меня. Я вижу то, чего другим не дано. Я понимаю так и столько, о чём другие и мечтать не смеют. Я вижу те краски, о которых остальные даже не подозревают. Я — одно из чудес мира. Хрупкое и глубокое.
Я так думал.
Но я ошибался. И нет во мне сил признать это, но осознание тянет.
Как же страшно.
Всегда я думал, что познал все прелести, изучил все углы многогранного мира и возможностей человеческий эмоций и души, но последние пару лет я вдруг начал чувствовать, нет, я начал осознавать, что значит быть по-настоящему свободным, что значит быть искренне любимым. Стремиться к кому-то, жить кем-то...
Я схожу с ума, и я отравлен собственным безумием.
Я старался не думать о неверности собственного мировоззрения, полностью погружаясь в глубину чистых и непорочных чувств, но был ли я слишком эгоистичен, раз вдруг допустил такую смелую, в моём случае, даже безумную мысль о возвышенной любви? Счастье от любви и уюта домашнего очага внезапно стали покрываться тенями тех, кто хочет забрать мою жизнь. Я не могу понять, что это такое, но, раз за разом, стоит моим глазам пройтись по комнате, остановившись на тёмном углу, я вижу что-то, я чувствую что-то, что пытается забрать у меня его.
Я чертовски напуган.
Это началось всего неделю назад. Всего чёртовых семь дней — они ничто рядом с целой жизнью, но с какой же поразительной скоростью моё драгоценное счастье, мой бесценный покой разбились вдребезги! Стало хуже чем было. И если раньше я не размышлял над тем, что, возможно, что все мои взгляды, мысли и желания были ложны, то сейчас, познав истинную любовь, я вдруг оказался разрушен. Сломлен. Оголён. Уродлив...
Я так беспомощен, что не могу дышать. Мне страшно, что его заберут, что его украдут у меня! Весь мой мир сотрясается от обжигающего ужаса.
Я не могу потерять его...
И как я докатился до этого? Я и сам не знаю.
В детстве, смотря на мир, окружающий меня, я начинал задаваться вопросами: что такое жизнь, каково истинное воплощение мира? Почему столь прекрасные и хрупкие вещи так легко поддаются смерти? Почему люди забирают эту красоту?..
Жестоко.
Мне всё казалось прекрасным, но с тем же всё не имело никакой формы и цвета. Я любил жизнь, но не мог найти того, что мог полюбить. Порой я и сам не понимаю себя, но я искренен во всём, что произношу. Но все эти вещи давали мне те заряды, которые помогали не разочаровываться в жизни. Окончательно.
Рисование меня влекло с раннего возраста. До мелкой дрожи по коже, что щекотливым чувством озорства отражалось в моём сердце, я стремился сохранить на листах, а в дальнейшем и полотнах те чудеса, те прекрасные мгновения, что ласкали мои очи день ото дня. Что струились негой в сердце.
Но мир полон эстетики и без физического выражения внутреннего восприятия и переживания в этот мир в качестве различных действий. Искусство помогает нам познать этот мир, увидеть отражение тех сторон прекрасного, порой необычного, а иногда самого банального, и понять самих себя, а также других. Так я нашёл себя. Так я собрал себя.
Моя жизнь — искусство.
Не смейтесь с меня. И ненавидеть не надо. Я человек, который убеждён в истинности своих мыслей, в правильности своих мотивов, в эстетике своего восприятия вещей и живых существ, в чарующей таинственности и красоте воплощаемых мной ощущений. И лучшее доказательство тому то, что множество людей по всему миру признали во мне непревзойдённого художественного гения. Каждый мой мазок маслом на превосходном холсте, каждая тонкая линия, аккуратно выведенная пером, каждый густой слой обычной гуашью — всё это наполнено теплотой и грацией той реальности, что ослепляет мой взор. Того, что обычные люди узреть не могут.
Я всегда стремился к прекрасному, хватаясь за всё, что заставляло мою душу трепетать в восторге, ведь стоило впервые познать что-то настолько невероятно мягкое, головокружащее и трепещущее, останавливаться просто... не было смысла. Самое яркое воспоминание моего детства, пожалуй, то самое первое, что окунуло меня в омут глубоких романтических мечтаний — бабочки. Полуднем одного весеннего дня, под тёплое щекочущее дуновение ветра, моё сердце словно замерло на долгие три секунды, прежде чем с сокрушающим грохотом устремилось в бесконечность моей растущей души, распаляя волнами кипящего трепета, восторга, влюблённости, умиления и трогательности маленькими бабочками.
Они были так хрупки, но в них было столько яркости и жизни!
Я бы сравнил со сверчками, яркими лишь в ночи, но словно невесомые мотыльки они парили неспешно, с любовью впитывая в себя тёплые лучи солнца, что так заботливо ласкали их. Насыщенные, мягкие и глубокие цвета их крыльев показались мне чем-то невероятно чудесным, но только сейчас, пожалуй, я могу сказать, что они были прохладной границей дня и ночи, пропитанные теплом и жизнью света и дня, под вечер, как закат, опускающийся градиентным небосводом прежде, чем бесконечность окутывает землю.
Но тогда я был впечатлительным ребёнком, а по мере взросления впечатлительность, как и множество других чувств, приобретает другой вкус.
Каждый взмах невесомой силой рассекал что-то во мне дальше. Я чувствовал, что внутри меня есть целая бесконечность, расширяющаяся с каждым невинным взмахом. Эти движения хрустальных крыльев рассыпали по моей сути сотни тысяч звёзд, проникая в мою душу.
Я тянул к ним свои маленькие ручки, желая хоть кончиком пальца дотронуться этого божественного шедевра, но их нельзя было коснуться, нельзя было ощутить, ведь, наверное, что-то поистине прекрасное — недосягаемо. И тогда я осознал, насколько сказочна их простота, насколько прозаичен её смысл, ведь, к примеру, они — бабочки, даже не понимали, чем являлись, какую красоту дарили этому миру, какое воздействие оказывали на него. Они просто жили той секундой, которая у них была, они являлись этим моментом — так скоро прошедшем, но невосполнимым. И я был так поражён, что слёзы текли с моих глаз, не переставая, от переизбытка эмоций, что я испытывал в тот момент.
Они проникли в мою суть лёгкими взмахами своих переливающихся крыльев. Они разрезали мою душу, размашисто и смело.
Эта неосязаемая красота смешалась с моей сутью.
Именно тогда я впервые схватился за бумагу и карандаши, пытаясь передать пережитый восторг и эйфорию на листы, но вряд ли можно ожидать чего-то стоящего от пятилетнего ребёнка. Ха. Но я не был обычным. Родители так снисходительно позволили мне учиться в художественной школе. Думаю, что они по-настоящему гордились мной тогда, ведь очередной одарённый ребёнок в семье — гордость и честь. Меня это мало заботило, и волновало меня лишь то, что я могу получать то, что мне было необходимо.
Я был уверен, что собирал себя сам.
Меня учили, что искусство не ограничивается чем-то конкретным, и его самовыражение может выходить далеко за рамки людского понимания, что совсем не обесценивает его, я точно знал, чего я хочу достичь.
Почему-то любые предметы давались мне легче, чем другим. Я сам не понимал почему, но все мои учителя, на протяжении обучения длиною в десять лет, говорили мне, что я — особенный в своём поколении, и что такого таланта, который у меня, они не видели многие годы. Я не понимал этого, не понимаю и сейчас. Ведь мои картины не приносили мне того удовлетворения, которого я хотел достичь. А подхалимство меня никогда не будоражило. Богатые родители, конечно, множество плюсов, но и такие минусы оказались для меня настоящим испытанием. Рисовать красиво — ничто. Умение запечатлять души — искусство.
Стоило начать взрослеть, как начались постоянные встречи и вечера, на которых каждый из моих преподавателей норовил познакомить меня с кем-то «важным и достойным». Куча новых лиц, полезных знакомств, современных критиков, художников прошлых веков и моя улыбка, скрывающая ощущения неуверенности. Всё это не приносило мне удовольствия, но я понимал, что у меня появляется возможность вырваться далеко за рамки своих нравственных границ, умственных и географических.
Люди учатся всю жизнь — и именно эта мысль грела и успокаивала меня, ведь если я не почувствовал желаемых эмоций от картин, то значит не достиг для себя того предела, который был мне необходим. Ведь с самого начала всё было ради этого.
Продолжая свою практику, день ото дня, я был поглощён, нет, даже одержим изображением тех самых бабочек. Купленная мне отцом небольшая студия стала отличным подарком к совершеннолетию, ведь именно там я начал хранить не кончающиеся картины моих бабочек. Свободные, лёгкие, но такие глубокие и живые — они являлись олицетворением людских душ.
Полный энтузиазма, я больше читал, даже уступив отцу в обучении. Если он хотел, чтобы я был медиком — плевать, ведь это, в конце концов, мне не мешало. Учёба была своеобразной платой родителям, пока я совершенствовал собственные навыки. Но годы шли, а ничего не менялось на моих холстах. И к окончанию университета я осознал, что время замерло на моих полотнах. Столько невообразимо прекрасных вещей я видел и встречал на своём пути! Дрожь игриво пробегалась по моей коже. Я рисовал закаты, что поражали меня по истечению очередного наполненного жизнью дня; я рисовал рассветы, что радостью встречали меня. Я рисовал ледяные утёсы с бьющимися о них волнами, я рисовал расстилающиеся вдаль холмы и поля. Всё это было искусством, бесконечным и гармоничным творением природы, которые я пытался перенести на холсты и бумагу, но не мог. Никакая краска не могла передать живую насыщенность бесконечного таланта того, что мы называем природой.
Или же я просто был настолько бездарен.
Я начал всё больше погружаться в окружающий наш мир.
Жизнь.
Её нельзя передать, но можно изобразить. Я рисовал и рисовал каждый раз что-то новое, но никогда не переставал изображать своё воспоминание с детства. Оно было внутри меня. Я был им. И я как никогда чувствовал себя пустым. Оно открыло мою душу, оно же делало меня разбитым.
Картин становилось всё больше. Я даже уже и не помню, в какой именно момент их начали покупать, в какой момент у меня появился агент, в какой момент цены на мои картины так взлетели, а спрос вырос. В какой момент у меня начались выставки, в какой момент у меня появились поклонники...
Оно имело значение? Хоть когда-то. Мерцающая пустота.
Восторженные отзывы и нескончаемая похвала меня, моего дара, моего взгляда, тонкой натуры и самих работ, дали обратный эффект, нежели в шутку предполагаемый моим отцом — я начал закрываться в себе, чувствовать себя неуютно и несчастно, пока не начал ощущать, как ядовит воздух вокруг меня. Люди стали тускнеть, а их слова стали пустотой, что разжижала мою уверенность. Они все видели в моих картинах что-то настолько прекрасное, что заставляло их плакать, а я видел только то, что время остановилось. Когда-то в шестнадцать лет я понял, что несмотря на долгое обучение, я не смог достичь желаемого результата, и, продолжив обучение, создавая признанные критиками шедевры, я осознал, что ничего не меняется, и мои работы больше не наполняются ничем высшим, а это значило, что я уже давно достиг своего предела. Я оказался в ловушке.
Началась бессонница. Руки опустились, и началась депрессия. «Маниакально-депрессивный психоз» — кажется, так сказал мой врач, но я не поверил в эти слова, ведь точно знал причину происходящего со мной. и это далеко не психическое расстройство. Как подсолнух тянется к солнцу, увядая без его света, так я и начал увядать без пронзительной чистоты прекрасного.
Множество современных песен и классических мелодий стали моим умиротворением и настроением во время этих процессов, но лишь одна сидела глубоко внутри моего сердца. Она проросла в нём, обвивая его своими корнями так туго, что удалить её возможно было только с моим сердцем. И я был так счастлив, что не мог выразить это словами. И хоть это были совсем не те ощущения, что от встречи с моими бабочками, но достаточно для того, чтобы давать мне необходимую волю к жизни.
Я так отчаянно стремился ощутить тот вкус трепета и восторга, наивного и трепещущего, но... с годами я всё глубже падал в тёмную, склизкую бездну, так истошно стараясь выбраться назад.
В один из последних приёмов у моего врача, я с улыбкой на лице признал смысл тех слов, что он доносил до меня всё это время: никогда не нужно сдаваться, даже когда кажется, что ты достиг предела. Всегда можно идти вперёд, всегда можно найти что-то новое, если лучше стараться. Я чётко осознал это в тот момент, когда наткнулся на ту самую мелодию. Во мне открылось второе дыхание, и мне захотелось двигаться вперёд. Я хотел большего, и я стремился отыскать то, что дало бы мне новое ощущение прекрасного. Я хотел суметь сохранить очарование этой жизни в том насыщенном виде, каким его создала природа. Но как и что мне делать, я просто не знал. Меня трясло. Это стало моей одержимостью, лишившей меня сна. Я сбросил вес, стал раздражаться и злиться на всех, кто меня окружал. У меня начался нервный тик и, кажется, биполярное расстройство обозначил мой психотерапевт, поход к которому снова устроила моя обеспокоенная мама.
Меня тошнило от этих заученных диагнозов. Но я был благодарен ей за это. Хороший врач у меня всё-таки был. Точно. Он помог мне, и всё стало на свои места.
Я понял, что не был одержим. Я понял, что был лишён жизни. Мой воздух, моя вода, моя жизнь...
Я стал искать то, что поразит меня до головокружения. И я нашёл. На выставке одного из популярных художников Сеула, я встретил юного омегу. И, о боги, как он был прекрасен! Крупная дрожь бегала по моему телу, пока я смотрел на его плавные черты лица, густые волосы, стройную фигуру. Его голос звучал так, что сердце моё с бешеным грохотом таранило грудную клетку. Его большие глаза ласкали меня в ответ очарованием всей нежности и невесомости крыльев, и я понял, что влюбился в него. Он — один из шедевров этого мира, и я хотел получить его. Воспользовавшись одним из ранее навязанных мне знакомств, я провёл тот вечер в краткой беседе рядом с ним, лишний раз ощущая, как порхало моё сердце.
Это было сладчайшим безумием.
Я грезил новой встречей с ним. Думал, как лучше связаться с юным омегой, что ему сказать, и в какой-то момент начал вырисовывать план. Я получил его. Глупая случайность разрушила мою сложную и грандиозную стратегию, когда я увиделся с ним в магазине. Представляете себе, какое совпадение! А он помнил меня, и сам со мной заговорил. Я чувствовал, как потели мои ладони, когда мы вели беседу, когда оставлял ему свой номер. Я помню, как я ждал его спустя два дня у себя дома.
Мой первый возлюбленный. Моя отдушина.
Мы встретились восемнадцатого апреля две тысяча одиннадцатого года. И сегодня ровно восемь лет с нашего знакомства. Наша годовщина. И он всё также свеж и прекрасен. А я принёс ему подарок. Огромный букет гиацинтов. Это его запах. И тогда на выставке этот аромат заполнил мои лёгкие, вернув меня к жизни. Теперь я заполняю его жизнь ими.
Я понял, что могу сохранить ту суть ощущений и восприятия, ту яркость и опрятность красоты, её чарующую грацию и невесомую простоту, её насыщенность и глубину жизни. Я понял, что могу сохранить то, что я люблю. И мне никогда больше не придётся быть одиноким.
Восемь долгих лет я наполнял свою жизнь пленительной утончённостью этого мира, как ежесекундно каждый из вас наполняет свои лёгкие воздухом. Я сотрясал этот мир новыми произведениями, я был мягким и чутким для окружающих — фальшиво, но искренне трепетен и нежен к каждому, кто давал мне чувство жизни. К моим возлюбленным.
Но снова года, как проклятие, стали для меня оковами, и снова я осознал, что время остановилось. Пустота и душевный голод становились неуправляемыми. Я люблю каждого из них, правда, как люблю каждую свою картину, и я несоизмеримо благодарен каждому, кто дал мне ощущение значимости, дал мне почувствовать себя нужным, ощутить себя личностью, но с каждым завершением своего очередного шедевра, я всё больше отдалялся от своей первоначальной цели. Каждый омега, которого я встретил, безусловно, возносил меня, что говорится, на седьмое небо от счастья, каждый из них дарил своё благословение на увековечивание собственной непревзойдённости и особенности, но... не оставалось трепетного ощущения в душе, как когда-то от взмахов крыльев сказочных существ. Казалось, что что-то более тяжёлое наносило более глубокие удары по чувствительной душе. Секундно, но адски удушающе. Это было странно и непонятно для меня, ведь изначально прекрасные и сильные чувства ядовитым остриём вонзались в мою душу.
Я словно гнался за миражами, вот-вот, и касаясь их, на короткие мгновение ощущая этот сказочный, дивный мир, вновь разбиваясь о реальность.
Это больно.
Психотерапевт, так иронично, стал мне другом за столько лет, но помочь, увы, так и не смог. Таблетки и терапия — но всё временно, и тоска порой сжимала моё горло: стабильности ли я хотел всё это время? Или тепла другого человека? Любви ли?.. Чего? От чего моё безумие стало вдруг таким... безумным?..
Последние дни мне дались и правда тяжело. Перепады настроения не оставляют меня, а бредовые идеи всё чаще закрадываются в моё сознание. Порой я даже не понимаю, зачем я это делаю, и мне совсем не хочется пить выписанные лекарства. Разве я могу быть опасен? Конечно же нет. Я обычный художник. Все мои поступки и мысли — правильны, хоть моё самочувствие и не даёт мне даже нормально спать. Чем чаще я слышу, что мне нужна помощь, тем сильнее моё желание доказать всем, что я в порядке. И я знаю лучший способ сделать это. Лично для себя.
Они ничерта обо мне не знают.
Ха-ха.
Да. Я в полном порядке, поэтому все слова беспокойства, что звучат в мой адрес, явно ложны и необъективны. Никто не слышит меня, никто не хочет понять, что у меня хотят отнять самое важное! Я напуган настолько, что начал разлагаться изнутри! Порой я чувствую, как отделяются куски плоти прямо под кожей...
Я же художник. Я вижу прозрачный мир грации и невесомый мир элегантности во всей их глубине, и именно я могу передать это миру. И что-то тёмное оттуда же меня пытается убить. То, что нормальным людям не суждено даже понять. Хотя бы просто попытаться.
Сейчас, сидя перед зеркалом, и внимательно всматриваясь в собственные черты лица, совершенно очевидно, что я... в порядке.
Тик-так. Тик-так.
Мои глаза впали, да и я заметно сбросил вес. Увидь меня кто сейчас, решит, что я смертельно болен. Да и сильно ли ошибётся этот кто-то? Пускай безумие и съедает меня изнутри, пускай я не в силах остановить этот ад, который поглощает мою душу, но в этом мире есть ещё тот, кто с поражающей простотой засеивает мёртвые поля внутри меня прекрасными цветами.
Он ничем не хуже остальных — лучший. Такой же нежный и красивый — самый важный. Его лицо — кукольное, его тело — грация, его голос — мой плен. Он — моя жизнь.
Я слышу тиканье настенных часов, щелчки передвигающихся стрелок. Они разбавляют тишину моей комнаты, тяжким грузом вбивая в мою голову факт того, что пока время бежит вперёд, я застыл в одной точке. Я улыбаюсь себе, подмечая, что из-за тусклого света кажусь бледнее, нежели раньше. Мешки под глазами стали такими огромными и тёмными, но это ещё забавней, ведь я уверен, что это просто банальная игра теней.
Тик-так. Тик-Так. Тик-Так.
Ах, чёрт. Почему же обыкновенное тиканье часов кажется самым зловещим звуком в мире? Словно заклание... Его звук.
От чего я чувствую, словно меня ведут к палачу, на долгую пытку перед гибелью?..
Страх, что неизвестные вот-вот ворвутся и заберут его, подстёгивает адреналин в моей крови волнами паники.
Я не могу его потерять. О боже! Я не могу его потерять!!!
Я знаю, знаю точно, что может меня спасти. Спасти нас. Я не отпущу его, я никому не позволю разрушить наше счастье. Ха-ха-ха! И всё, что нужно мне сейчас сделать, чтобы утихомирить необъяснимую на понимание боль и смуту в своей душе — оставить его здесь. Навсегда.
Но от чего-то сердце сжимается резко и сильно, подгоняя от тошнотворного чувства комок в горло. Как же мой дорогой Чжи Ён мог решить, что я сейчас не в своём уме, когда я более чем в здравом рассудке?
Чувствую, как стекает ледяная слеза по щеке, пока я встаю со стула. Наверняка это из-за того, что я слишком долго не моргал. Но я должен. Должен сделать это, как бы сильно не выкручивало мне суставы по телу, как не стягивало бы мышцы, а горло не сжималось в спазмах от паники и ужаса.
Так правильно. Любовь вынуждает нас совершать великие поступки.
Лестница раздражающе скрипит, пока я поднимаюсь по ней. Скрежет прогнивших досок просто разрывает мои нервы, словно тончайшее лезвие скользит по подушечкам пальцев. Омерзительно. Но это не имеет никакого значения. Ко многим вещам привыкаешь, как и к тому, что ты — не особенный, а просто падаль, которая не заслуживает даже дышать.
Я не спеша прохожу дальше по узкому коридору своей усадьбы, следуя в библиотеку. Стоит сказать, что мне повезло получить в имение такое огромное поместье. Конечно, большую сумму я потратил на реконструкцию и ремонт, но оно несомненно того стоило. Спасибо моему другу, драгоценному донсену, за такую помощь.
Длинные высокие стеллажи, наполненные скрытыми в обёртке знаниями, и только одна дверь, открывающаяся одной книгой. Довольно-так неизобретательно, правда? Но классика — как снадобье, хоть временно несущее покой.
Заходить туда страшно. Я бывал тут столько раз, но сейчас мне кажется, что я в логове дьявола. Отсюда нет выхода. Для меня...
Меня встречают опухшие и раскрасневшиеся от долгих слёз глаза. Я виновато смотрю, глубоко вдыхая. Мой прекрасный омега боязливо жмётся к стене на кровати, пряча припухшую руку.
Разве я когда-либо знал, что чувство вины настолько ядовито? Я задыхаюсь.
Неуверенно, словно это даже не мой дом, и я здесь чужой, шагаю к кровати. Не знаю, какими словами я должен просить прощение перед ним, но знаю точно, что осознанно никогда не причинил бы ему вред. Я просто не рассчитал силы, не знал, что кость может треснуть от такого удара о стену. Я всего лишь хотел ему объяснить, что он в опасности, но он лишь повторял, что главная опасность — я.
Так обидно...
Моим телом овладевает тёмная жгучая агония, стоит мне понять, что с моим приближением с его прекрасных глаз текут огромные горькие слёзы. Эта влага, которая даже не касается меня, разъедает мой и без того воспалённый смятением и помутнением разум. Я чувствую себя ватным, на меня давит воздух, на меня давит жизнь. Я изуродовал его и не знаю, что мне теперь делать.
Нет, я знаю.
Когда я присаживаюсь на край кровати, он поджимает к себе ноги, плотно зажмуривая глаза. Почему-то я совсем ничего не понимаю. Это даже сном не назовёшь. Этого просто... нет?.. Единственное, что я чётко осознаю, так это то, что должен сделать всё, чтобы защитить его.
Я уверенно прижимаю его к себе, и в этой несуществующей пустоте я отчётливо чувствую тепло родного тела. Такой нужный, родной, особенный и... мой. Словно мы знакомы не одну жизнь — это чувствуется каждой клеточкой тела, ежедневно, каждую секунду.
Он греет меня, и рядом с ним я это я. Весь мир зациклен в одном человеке. Он — это жизнь, а внутри него яркая и непорочная вселенная. Прекрасные, бесконечные просторы, что покоряют меня с каждой секундой всё сильнее.
Смысл моего существования — вдыхать жизнь с его уст. А его особый дар — не быть отравленным моей пустотой. Наверное, впервые, такие люди родились, такой прекрасный человек, как он — мой любимый.
Каждое лёгкое касание, каждое ласковое скольжение и мягкое прикосновение — всё это залечивает мои раны, даёт мне чувство стойкости в этом мире, даёт возможность творить и гордиться собой. Все люди эгоисты, и я никогда не творил для других, только лишь для себя, и только рядом с ним... я это я, потому что всё... для него.
Он дарует мне жизнь.
И я дарую ему вечность в ответ.
При первых встречах такой гордый, неприступный, непокорный, оказался очень уютным и душевным. Его ослепительная внешность не отражает всего прекрасия его души. И... я не заслужил его.
Комната медленно наполняется запахом прохлады и лаванды, и я слабо улыбаюсь, чувствуя, как расслабляется мой любимый, неуверенно обнимая меня в ответ.
Я люблю его. Мой омега. Мой прекрасный истинный. Самый бесценный человек в этой мёрзлой вселенной.
Даже несмотря на то, что он знает о своей участи, всё равно верен мне и нашим чувствам. Поразительно, но...
Верен ли я?
Густой запах наполняет мои лёгкие, успокаивая мою смятённую душу. Ах, как жаль, что феромоны не могут повлиять на разум! Но мой любимый так пытается облегчить мою боль, хотя я...
Боже. Как я омерзителен. Как мне остановиться?..
Я умоляю...
Он всегда, мой родной, знает, когда мне плохо. Как бы я не старался скрыть это...
Сердце не мечется в агонии теперь, отстукивая трепетом к одному единственному, а душа принимает родное тело, щедро награждая в ответ, но почему же паническое и что-то угнетающее сдавливает мой мозг?! Словно за прозрачной стеной бушует океан во время бури, готовый вот-вот сокрушить меня. Смертельно.
Я совсем ничего не понимаю. Но я люблю. И я не готов его потерять, не могу его никому отдать.
Я отстраняюсь, пустыми глазами смотря на милое, но белое лицо. От испуга? Или просто? Совсем ничего не понимаю, но вижу, как его пухлые губы, напоминающие мне сердце, кривятся в нежной, искренней улыбке, очень слабой, но наполненной всей силой его чувств.
Как могут существовать настолько прекрасные люди?
За внешностью скрывается что-то существеннее и прекраснее, и как же это увековечить?.. Как это сохранить для себя и с собой. Как остаться с любимым человеком навсегда?
Я люблю его.
Я встаю с постели и подхожу к столу. Всё как в тумане, а действия будто отрепетированы. Включаю любимую песню «Весна»[Юрий Весняк], достаю шприц, наполненный пентобарбиталом, лежащий долгое время здесь.
Мне стоило бы задуматься о том, почему он никогда не спустил содержимое из шприца?..
Я снова возвращаюсь к нему. Его улыбка всё такая же, а его глаза сверкают миллионами огней, скрытых в его душе. Моё сердце щемит. Я не думаю, что плачу, но мои щёки такие влажные...
Я в порядке.
Помогаю ему лечь, и сам ложусь рядом. Большим пальцем нежно провожу по щеке. Мой разум затуманен настолько, что я, кажется, не отдаю отчёт происходящему. А может, даже и это мне кажется? Очередной кошмар?
Но он верит мне. Это видно по его глазам, по его мягким морщинкам на лице от чистой улыбки...
Мне кажется, что я сейчас задохнусь.
Слёзы точно текут с моих глаз. Влаги так много, что я почти ничего не вижу. Чаще моргаю, чтобы внимательно видеть живые тени на любимом лице.
Каре-зелёные глаза доверчиво отдают всё, что могут, ничего не требуя взамен.
Когда-то пепельный цвет волос давно сменился настоящим — светло-русым. Красивые, мягкие. Как же можно быть таким неземным...
Он даже не напряжён, тянет свободную руку к своей груди, что есть силы, сжимая своими ладошками.
Почему у меня чувство, что я умираю? Так медленно, агония распирает меня изнутри острыми, тонкими иглами, искусно выворачивая раны наизнанку. Боже...
Я в порядке.
Колпачок шприца снят. Мной ли? Я не понимаю, боже.
Его губы касаются солёного уголка моих губ, а кончик языка скользит внутрь. Скольжу в ответ своим, снова отстраняясь. Медленно подношу шприц к его шее, не веря в то, что он всё ещё с доверием смотрит на меня, отдавая всю свою безграничную любовь ко мне.
— Мой прекрасный, — хрипло шепчу я, аккуратно протыкая тонкую кожу, прежде нежно поцеловав. Несомненно, болезненный укол, но мой омега такой сильный. Каждая его эмоция сосредоточена на мне.
Поршень опускается, и звук лёгкого падения куда-то на пол.
Трясущимися пальцами беру его за подбородок и касаюсь приоткрытых губ своими, сразу отстраняясь.
Меня трясёт настолько, что, кажется, трясётся и кровать. Я всё делаю правильно...
Ему же нужно дышать, но омега сам тянется к моим устам, накрывая их своими губами. Неужели он отказывается от бессмысленной попытки хватания за жизнь?..
Неужели он отчаянно дарует мне свою жизнь?..
Он настолько сильно любит меня!..
Мой язык нежно ласкает его рот изнутри. Он умирает, продолжая со всей любовью жаться ко мне. Но в реальности это я со всей своей любовью жмусь к нему в ответ, умирая от каждого короткого, но такого тёплого вдоха.
Но почему-то нет привкуса былой эйфории, а острый укол куда-то в сокровенное, скрытое ото всех, отравляет, пропуская в мою душу яд. С полотном несуществующей радости и восторга, я, кажется, умираю, с чужой жизнью на своих устах.
Я люблю тебя.
Его последний вздох остаётся даром на моих губах. Его последний тихий всхлип я проглатываю, как глоток живительной влаги, ещё не ведая, что именно для меня это значит.
Жизнь осталась на моих устах навечно. Став моей погибелью.