Часть 14
— Райли, ты дома? — сквозь сон слышу мамин голос. Она вернулась?
Вскакиваю с кровати, мазнув взглядом по часам, отображающим пять вечера.
— Мам? — в ответ кричу я, вылетая из комнаты.
Надеюсь, что мне не приснилось. Мама дома, а это значит, что всё в порядке.
Остановившись перед лестницей, смотрю вниз. В коридоре стоит мама и смотрит на меня так, будто увидела призрака. Затем на её лице мелькает искра радости и разгорается в моей груди теплым огоньком.
— Ты вернулась.
Сбегаю по ступенькам, не боясь запнуться и лечу в объятия родного человека. От нее пахнет кокосовым кремом и ванильными духами. Я утыкаюсь ей в шею, зарываясь носом в густые короткие волосы и сжимаю рукам спину так крепко, будто это мираж. Она гладит меня по волосам, все ещё обнимая меня за плечи, и шмыгает носом. Бесконечное количество раз она шепчет о том, как сильно любит меня, а я с упоением слушаю мягкий голос.
Наверное, когда она говорила мне те слова перед отъездом, то думала о том, как боится, что это будет ложью. В её голосе тогда не было и намека на сомнение, но сейчас мне кажется, что она просто хорошо это скрывала.
— Я очень скучала по семье, мам, — прижимаюсь к ней всем телом, как в детстве, мечтая почувствовать, что я с ней навсегда, как и она со мной.
Но сколько будет длиться наше «навсегда»?
— Зайка, почему ты ничего не сказала о выписке? — мама отстраняет меня, упираясь в плечи, и оглядывает моё лицо так пристально, будто ищет мелкий шрифт в договоре.
— Хотела сделать сюрпри-и-из, — пожимаю плечами, взяв мамину теплую ладонь в свою и прижав её к щеке.
— Ты самый лучший для меня подарок! — восклицает она и целует меня в лоб.
— Где ты была всё это время?
— Ох, родная... — лицо заметно тускнеет, плечи поникают, и я рисую в голове самые страшные картинки. Мне в секунду становится до умопомрачения страшно, но я беру себя в руки.
— Пойдем заварим чай, — предлагаю я, на что мама соглашается. — Прости, торт не испекла, но это в интересах твоего желудка и кухни.
— Я знаю, Райли, — мама отодвигает стул и садится, пока я ставлю чайник. — Расскажи мне про... про себя. Мы так и ни разу не поговорили нормально, пока ты была в больнице.
Поджав губы, неохотно киваю, потому что мама опять уходит от разговора и информации. Но я настолько не хочу тратить нервы и время на ссоры, что выполняю её просьбу.
В кратце рассказываю о том, что я делала в палате. Конечно, вкидываю сухие факты и в основном говорю про интересные книги, которые читала, классные фильмы и пластилиновую еду, которую приходилось есть, потому что не оставалось выбора. Не забываю рассказать о том, как вчера приехала сюрпризом, но меня встретил пустой дом.
— Что хочешь на ужин? — спрашивает мама, когда я ставлю перед ней чашку с бергамотом.
— Пиццу. Из доставки, — меня пронзает ошеломленный взгляд, которым родители обычно награждают детей, вслух говорящих о наркотиках и алкоголе в положительном ключе, и спешу оговориться. — Мне уже можно, не бойся.
— Ладно, но ты уже второй день на фастфуде.
— Я второй день как наконец-то живу, мам, — посылаю ей легкую улыбку и сажусь рядом. — Ну, а ты?
— Столько всего произошло, пока тебя не было... Знаешь, я даже слов не могу подобрать, чтобы объяснить это максимально лояльно.
Вздрагиваю, когда включается холодильник. Мысли выстреливают как из арбалета одна к другой, разрывая сознание как дешевую мишень. Сжимаю руки в кулаки, пряча их под столом.
— Говори.
— Пока тебя не было, мы с папой поговорили и решили развестись.
Воздух выбивает из легких, будто мне нанесли удар под дых. Я судорожно сглатываю комок раз за разом, не веря и даже боясь поверить в её слова.
— Уильям рассказал мне о том, что у него давно есть женщина на стороне, и, знаешь... — в уголках серых глаз скапливаются слезы, которые она с трудом, но смаргивает, — я не чувствую от этого обиды или разочарования. Во мне говорит только облегчение, можешь меня осуждать за это или поддержать, но мне правда легче осознать, что нас не держит рядом абсолютно ничего.
Сердце колотится как загнанный в угол кролик. Хочется закричать, сбежать, спрятаться, но я понимаю, что мама права. Их брак давно сыпется по крупицам, и измен, как и изменений, стоило ожидать. А теперь, когда всё вскрыто, встаёт вопрос: что делать дальше? Родители разводятся, а я, как бы ни любила папу, чертовски сильно переживаю за маму. У неё нет работы, нет финансовой подушки, и назревает вопрос:
— Как мы будем жить? — голос срывается, я всё ещё нахожусь в состоянии, когда хочется расплакаться и упасть на колени, моля, чтобы этого не произошло. Чтобы родители не расходились окончательно.
Но воспоминание с размаху щелкает меня по лицу и отрезвляет.
__________
Поднимаюсь на крыльцо и вытаскиваю наушники, ставя музыку на паузу. Звон стекла отрезвляет, как будто рядом взорвалась граната.
— Что?..
Когда понимаю, что этот грохот из дома, в две секунды оказываюсь у двери.
— Я ненавижу тебя!
Крик матери заставляет заморозить руку и не поворачивать ручку. Они ругаются?..
С очередным звоном стекла я чувствую, как раскалывается моё сердце.
— Закрой свой рот!
Отец орёт. Вопит разъяренным рыком, и я сжимаю ручку до побеления костяшек, страшась зайти внутрь. Моя непробиваемая стена из напускного равнодушия с грохотом разрушается.
Слышу, как в коридоре упал комод, и следом громкий бум, будто упал человек.
Рывком тяну дверь и вижу лежащую на полу маму:
— Ты урод, Уильям! — она держится за щеку, но резко оборачивается, услышав щелчок замка.
К её заплаканному лицу прилипли мокрые пряди волос, на руках красные следы, серая приталенная футболка растянута по боковому шву. Мама вскакивает на ноги в ту же секунду, и от моего внимания не ускользает то, как она морщит лицо от боли.
Перед ней валяется комод: все бутыльки и прочая мелочь разбросана по полу, отколовшаяся ручка ящика лежит в ногах у отца, на которого я перевожу взгляд.
Волосы взъерошены, лицо пересекает гримаса ярости, на щеке побелевший след от пощечины. На рубашке оторваны две верхних пуговицы. И клянусь, увидь я его при других обстоятельствах в таком виде, подумала бы, что у них с мамой была бурная ночь. Но сейчас она изнеможенно и ошарашенно стоит, обессиленно опираясь на стену, с явными следами от его рук и слишком заплаканная для того, чтобы моя мысль оказалась правдой.
Сердце колотится, желудок подпрыгивает к глотке и я чувствую, как подступает тошнота вкупе с закипающей в венах кровью:
— Что ты с ней сделал?
Я спрашиваю это максимально спокойно, без тени ужаса, которым перекошен мой вид. Но вместе с тем, нечеловеческим голосом. Настолько резким и скрипучим, что им можно было бы озвучить демона в культовом хорроре.
— Я не намерена повторять свой вопрос!
— Райли! — встревает мама, подаваясь ко мне.
— Заткнись, мам! — вскинув руку в её сторону, одним взглядом осаждаю мать, и она сразу же осекается.
— Райли, солнышко... — отец, вздрогнув, в долю секунды меняет выражение лица на приторно-мягкое. Клянусь, меня от этого сейчас стошнит прямо на него.
— Я тебе покажу сейчас такое солнышко, что ты сгоришь от него лучей, — поднимаю с пола металлическую статуэтку, крепко сжимаю её в руках. Я готова ударить отца с одного броска.
Он делает шаг в мою сторону, и я отпрыгиваю, заводя руку для замаха:
— Если ты сейчас не объяснишь мне всё, я кину ее тебе в голову! Клянусь, я не промахнусь, ты меня знаешь.
Папа предусмотрительно отходит на несколько шагов назад, хрустя стеклом под ногами и пиная полупустую бутылку виски. Он пьян.
Выставляет руки вперед, прося опустить треклятый ромб на пол.
— Мы немного повздорили...
— Немного?! Ты сейчас серьёзно?! Вот это, — указываю на испуганную мать статуэткой, — ты называешь «немного»? Вы меня совсем за дуру держите?!
Мой крик набирает обороты, и я чувствую дрожь каждой клеточкой тела. Легкие рвутся и горят от невозможности нормально вздохнуть, виски сдавливает от собственного крика, и я пошире расставляю ноги, чтобы не упасть. Приступ не заставит себя долго ждать, но я заставлю его помедлить.
— Ладно-ладно, положи это, — он указывает на металлический ромб, — на пол, и я всё расскажу.
— Говорите сейчас!
— Хорошо, я... — отец делает глубокий вдох, бросая взгляд на опустившую голову мать, и продолжает, — мы поссорились из-за тебя.
Меня отшатывает, и на секунду прикрываю глаза и мотаю головой, чтобы отогнать нахлынувший страх и истерику. Я тут каким боком?
— Когда мы узнали, что ты больна, я предложил отправить тебя в Техасский онкологический центр. Сказал, что тебе там помогут.
Сжимаю зубы настолько сильно, что немеет челюсть. Это какой-то бред, невозможно поругаться из-за этого до уровня рукоприкладства. Он не договаривает.
— Какого хрена тогда вы сейчас сцепились?
— Донна подозревает меня в измене.
Внутри что-то трескается, и я снова перехожу на крик:
— И нахрена ты врешь, что это из-за меня?! — не выдержав, с размаху бросаю статуэтку в стену. Ромб сгибается пополам и валится на пол, отскочив от осыпавшейся краски.
— Потому что она обвинила меня в том, что с тобой хочу поехать я, потому что у меня там есть какая-то шмара. И в то время, пока она думает о том, как спасти тебя, я думаю только о том, кого бы охмурить.
Вскидываю руку, прося замолчать, и морщу нос от этого детского лепета. Смотрю на маму, но она лишь виновато смотрит в пол, подтверждая слова отца:
— Когда ты была маленькая, у него появилась женщина...
— Господи, — зажмуриваюсь и накрываю лицо ладонями, перебарывая ком в глотке, — замолчите оба сейчас! Вы выглядите как идиоты, мам. Честно. Один пьет как пират, а вторая почувствовала себя Скандальной Джильдой.
— Вообще-то, — встревает отец, — она пригубила виски. Я трезв.
Вот же черт...
— А знаете что? Мне всё равно. Обвиняйте, ругайтесь, деритесь. Да хоть поубивайте друг друга! Я в этой херне учавствовать даже на словах не намерена! Насколько вы жалкие, я и передать не могу.
Распинывая осколки, иду вперед по коридору и сжимаю руки, с ненавистью глядя на родителей. Они никогда даже голоса не повышали друг на друга, и эта ситуация меня ошарашила так сильно, будто я в детективном фильме пятидесятых увидела вставку черно-белой порнушки. Господи, как противно.
Не хочу оборачиваться, но у самой лестницы делаю это:
— Знаете, что смешно? Рак у меня, а умираете вы.
Сморгнув слезы, бегом поднимаюсь по лестнице. Только в комнате замечаю, насколько сильно меня трясет от злости и ненависти не только к ним, но и к самой себе.
__________
— Твой отец сказал, что после развода всё равно будет помогать. Как-никак, только он работает в нашей семье. А я найду работу. Была у Клэр, ты должна её помнить, она предложила мне место своего секретаря.
Клэр — мамина подруга. Женщина без семьи, но с раскрученным бизнесом, которым горит и сияет. Та самая тетка, которая приезжает раз в пять лет в леопардовой шубе, на черных шпильках, в красном платье, черной шляпкой с кружевной вуалью и бархатными перчатками, а в руках стакан мартини. И никто не знает, чем она занимается, а из детей только рыжий шпиц, сидящий на коленях.
Голова пухнет от шока и информации, которую на меня вывалили в самый неподходящий момент. Но, с другой стороны, я ведь на протяжении последнего месяца думала, что всё налаживается. А здесь оказывается просто лажается.
Я очень долго мечтала о разводе родителей, ведь их брак — это самое настоящее саморазрушение, но почему сейчас у меня возникает вопрос, можно ли это всё спасти? Хоть и понимаю головой, что нет, сердце отчаянно плачет об обратном.
— Задам один вопрос: ты уверена в своем решении?
Скажи нет, скажи нет. Пожалуйста!
— Да, солнышко, уверена. Я хотела этого, просто не решалась.
Внутренний ребенок вопит и орет, но я отчаянно его затыкаю — это выдают мои сжатые в кулаках руки.
Тряхнув головой, натягиваю радостную улыбку:
— Тогда у вас всё получится.
Мама улыбается в ответ. Искренне, чему я завидую. Постепенно дальнейший разговор уходит в другое русло, где она рассказывает о том, как провела эти полтора месяца и последние несколько дней. Но я, изредка поддакивая, будто включена на повтор, не могу увести переключить внимание с мысли о том, что теперь всё так, как я хотела, но этому нисколько не радуюсь.
В реальности понимаю, что уже нечего бояться. Договор с жизнью настолько понятный и простой для каждого, что не подлежит обжалованию. И он один для всех. Цель одна: живите. Условие одно: вы умрете. Достижение цели выбирает каждый сам для себя. Самое вкусное (или нет) — наполнение, начинку вправе менять столько, сколько душе угодно.
В условии нет пункта, что я должна отказываться от того, что действительно важно. Может, я и не поступила в медицинский, бросила то, чем горела. Это не отказ, это решение. Я все ещё могу изменить его. Вопрос только в том, надо ли? Кажется, я расставила приоритеты ещё после подтверждения лейкемии. Я оставила всё, чем дышала тогда, но на этом не задохнулась. Нашла другие увлечения, поменяла жизнь, и плевать, что не в ту лучшую сторону, о которой грезила. Я же дышу. Значит, та жизнь мне и не нужна была. Я ведь нашла страсть, научилась управлять ею, у меня появились друзья. Такие, которых называют семьей.
Моя жизнь была яркой до и насыщенной после. Плохие этапы, эмоции — это всё придаёт остальному более яркий окрас, ведь жизнь познается в контрасте.
Мой контраст позволил любить, перестать загоняться и понять, что перемены — это не плохо.
Поздним вечером без сил валюсь на кровать и вижу семь пропущенных от Зейна. Улыбка ложится на губы сама собой, когда я решаю перезвонить и слышу в трубке его бодрый голос:
— Поехали?
— Куда?
— Я знаю, что моя девушка любит природу.
Не понимаю почему, но это собственническое «моя девушка» разливает в груди горячую лаву. В голову лезут картинки сегодняшней ночи с оборванным продолжением, и я нелепо стараюсь их отогнать.
— Предлагаешь посмотреть на звезды? — прикусываю большой палец, поворачивая голову в окно. Чернильное небо словно усеяно светлячками, и лежать где-то на траве далеко отсюда кажется самым правильным выходом.
— В твоем мире существует только одна звезда, и ты будешь смотреть сегодня исключительно на нее.
— Самовлюбленный засранец, — чертыхнувшись, переворачиваюсь на живот и кладу телефон рядом, складывая руки под подбородком. Так я делала в больнице, когда мы разговаривали, и засыпала под его голос.
Но сейчас я не в больнице и могу себе позволить засыпать не просто под голос Зейна, а в его объятиях. И от этой авантюры я ни за что не откажусь.
— Мне выезжать?
— После вчерашней поездки я против. Я подъеду за тобой и дам порулить.
— Тогда жду.
Зейн точно знает, чего я хочу, знает, что для меня будет самым лучшим подарком. И он мне дарит себя, дарит чувство свободы и любви. Такое, что не описать словами, да и не нужно. Его поступки говорят сами за себя, и это то, чего я действительно хочу.
Я стою у калитки, когда он подъезжает за мной. На улице невероятно тепло, и даже ветер скорости не пробирается холодными пальцами под кожу, он невесомо прикасается к пальцам и рукам, окутывая теплом и любимым запахом цитрусового геля для душа.
Мы едем поворот за поворотом, фонарь за фонарем. Обгоняем машины, играем с ветром, и я чувствую себя Спиритом, который устраивал забег с парящим в небе орлом. По пути мы заезжаем в музыкальный магазин. Продавец любезно одалживает Зейну гитару, а я даже не спрашиваю, зачем. Я понимаю, что он хочет сделать.
Съезд с шоссе напоминает мне дорогу до старого завода, в который когда-то меня позвал Зейн, тогда случилась наша первая немая ссора. Тогда я боялась открыться этому человеку, и что потом? Сейчас мы вместе, и это отпинывает все страхи подобно футболисту на поле.
Когда мы подъезжаем, я спрыгиваю и вижу обрыв и дерево, стоящее неподалеку от края. Взяв Зейна за теплую руку и принимая все теплые и даже горячие эмоции по отношению к нему, подхожу ближе.
Весь город как на ладони, живописный вид украшает тощий месяц, звезды рассыпаны по небу как сахар на темной столешнице. Яркая улыбка появляется сама собой, и я поворачиваюсь к парню. Острые скулы, темные глаза, длинные ресницы, ровный нос и плавно очерченные губы. Он во много раз красивее вида за моей спиной. Ладно, не намного, но тоже очень красивый.
— Ты побрился, — усмехнувшись, замечаю я и кладу ладонь ему на щеку.
Его большая рука ложится поверх моей и он, не отрывая взгляда от меня, целует мою ладонь:
— Я и не мог иначе. Ультиматумы — страшная вещь.
Ветер обдувает щеки, зарывается в волосы и греет шею. Зейн стоит прямо передо мной, и тепло его тела окутывает меня с головы до ног, как теплый плед. Привстаю на цыпочки и дарю ему поцелуй. Нежные губы со вкусом кофе. Зейн опускает руки мне на талию и зарывается под футболку, прижимая к себе. Я обнимаю его за шею и даже чуть висну, чтобы он наклонился ко мне. Слишком большая разница в росте.
Ноги обмякают, когда Зейн ведет дорожку из поцелуев к шее, затем просто зарываясь носом в ключицу. Я взъерошиваю ему волосы и целую в макушку.
— Как Гарри?
— Теперь он в порядке. Ты встряхнула его основательно прям.
— Я рада, — у меня действительно получилось, и не могу да и не хочу скрывать этот факт.
— Как ты, милая? — отстранившись, Зейн приподнимает меня и несет в объятиях ближе к дереву, на что я не могу сдержать тихий смех.
— Родители разводятся. Я давно этого ждала.
— Ты счастлива?
— Сейчас? Да. Я очень счастлива.
Зейн улыбается, когда мы садимся рядом со стволом, и достает из чехла гитару. Я смотрю то в небо и на ночной город, то на него, и не могу усмирить такую детскую и невинную радость. Я хочу жить, и готова это делать, даже несмотря на то, что осталось мало времени.
Зейн настраивает гитару и достает из кармана аккуратно сложенную бумажку.
— Гитара — не твое, потому решил записать аккорды?
Усмехнувшись, он молча протягивает мне её, и я разворачиваю её. Это моя выписка из больницы. Сердце моментально ухает вниз, и я поднимаю испуганные глаза на Зейна, который как ни в чем не бывало, проводит пальцами по струнам.
И он начинает петь, будто то, что здесь написано, ни капли его не задевает:
— Помнишь ли ты слова, которые сказала мне: «Люби меня, пока я не умру»?
Поджав губы, виновато качаю головой. Я правда говорила ему это, когда была в больнице. Тогда наше «люблю» каждый раз звучало, как прощание.
— Отказался от всего, потому что ты заставила меня поверить, что я твой. Прошло время, чтобы понять, что, да, ты победила в моей собственной чёртовой игре.
Он продолжает петь «Youngblood», но в его тоне не слышно ни обиды, ни боли, ни отчаяния. Он знал, на что шел, и предъявить он может только за то, что я не рассказала ему правды.
Музыка звучит умиротворенно и спокойно, голос Зейна добавляет этой песне жизни. Его пение вселяет в меня саму жизнь. Сажусь рядом и кладу голову ему на плечо, шепча заветное «прости». Когда музыка заканчивается, Зейн поворачивает моё лицо и целует в лоб. Как покойника, блин.
— Я ничего не хочу предъявлять, Райлс, но ты могла сказать об этом.
— Я знаю, но я не хотела тебя обременять новостью, что лечение не принесло результат, — виновато смотрю вниз и жую губы. Слезы подкатывают к глазам, но я не хочу плакать. — Я только захотела жить, пусть мне и осталось недолго.
— И ты проживешь этот остаток жизни так, как не проживает ни один другой человек. Я обещаю. Но и ты пообещай мне кое-что.
— Что?
— Принимай таблетки, это, как я понял, отсыпет нам чуть больше времени.
— Обещаю, — легонько киваю, целуя его в щеку.
— Я люблю тебя.
— И я люблю тебя.
— Я рад, что на моей могиле не будет розового памятника.
— Ой, да пошел ты, — легонько бью его в плечо, на что меня сгребают в охапку, и мы вместе валимся на траву.
Она влажная, но не холодная. Я ложусь головой на грудь Зейна и слушаю ритмичное биение его сердца. Он подергивает струны рядом лежащей гитары, создавая нашу с ним мелодию.
— Когда я была маленькая, — начинаю я, — любила донимать маму с вопросом, как я появилась на свет. В один из вечеров, когда мы с родителями сидели на берегу озера, папа разворачивал палатку, а мы с мамой сидели у костра. Она обнимала меня, и мы считали звезды. Я умела считать только до ста и когда досчитывала, начинала с начала, считая другие. Я насчитала трижды по сто, и мама предложила мне поиграть на папиной гитаре. Аккордов я не знала, потому просто дергала струны в порядке, который показала мама. Это была прекрасная мелодия. Мы её придумали вместе. Папа выкрикивал, какую струну лучше использовать дальше, а мама зажимала струны на ладах, чтобы получился нужный звук. Это была прекрасная мелодия. Я плохо её помню, ведь мне было очень мало лет — я даже не помню, сколько точно. Эта музыка была наша.
Костер тихо трещит и взметает ввысь искры, которые погасают, так и не коснувшись неба. Наверное, они пропадают специально, чтобы не показать пути, как стать звездой. Начинаю засыпать, но мы с мамой вновь начинаем считать звезды.
— Девяносто восемь, девяносто девять, сто, — вкрадчиво и медленно повторяет мама, останавливаясь до моего тембра и скорости речи. — Сто одна, — добавляет мама, глядя мне прямо в глаза.
В её зрачках отражаются костер и волны, вся вселенная танцует в них. Я не понимаю, почему она посмотрела на меня, потому что весь счет мы вели, глядя в иссиня-черное небо.
— Почему ты смотришь на меня, мам?
— Ты самая яркая звезда в моей жизни, что упала с неба прямо к нам с папой. Так ты и появилась у нас, — отвечает мама, и я безоговорочно ей верю. Так, как может верить только маленький ребенок в самое настоящее чудо.
— И когда-то настанет время вернуться на своё место. Туда, откуда я когда-то пришла по словам мамы. Может, с моим уходом жизнь других станет более яркой, ведь тогда я зажгу небо, и буду освещать их сны и путь. Ведь... если меня уже не суждено спасти, то я спасу людей, подарив им маленькую капельку света.
Я стану звездой, попавшей на небо со скоростью жизни 172 мили в час.
Но сейчас, лежа на земле в объятиях любимого человека, я, безусловно, могу смотреть на звезды, но мне хватает лишь одной звезды в лице Зейна Малика.