Часть 11
— До тех пор, пока с вами проводят вводные процедуры, эта палата предоставлена вам.
Прохожу в просторную двухместную комнату: две белые функциональные кровати, две бежевые тумбы и вместо телевизора небольшое окно посреди стены, за которым пушатся верхушки парковых деревьев. Обе кровати аккуратно заправлены, а это значит, что я здесь буду одна. Надеюсь, если кого и подселят, то нормального пациента.
Ставлю сумку рядом с тумбой и сажусь на кровать, рассматривая аккуратно выкрашенные белые стены и слушая медсестру.
— После того, как лучевая терапия закончится и начнется трансплантация, вы будете переведены в стерильный бокс.
— Значит ли это, что ко мне до того времени разрешат посетителей?
— Насчет этого вам лучше уточнить у доктора Патрика, мисс Рессо.
— Если вы будете меня сопровождать на всех этапах лечения, то можно просто Райли, — улыбнувшись медсестре с позолоченным бейджиком, на котором написано «Молли Саркис», не свожу с нее взгляда.
Ей едва ли на пару лет больше моего: короткие прямые волосы делают её детское лицо более вытянутым и подчеркивают скулы, а низкий рост позволяет моей шее не затекать, когда я смотрю ей в глаза.
— В таком случае, просто Молли, — обворожительно улыбнувшись, она бросает взгляд на набитую вещами сумку. — Помочь расположиться?
— Не нужно, у вас... тебя, — вспомнив о договоре, тут же поправляюсь, — наверняка другие дела есть, а я пока должна завершить другие дела.
— Тогда не отвлекаю, — коротко кивнув, Молли выходит из палаты и направляется по своим делам.
Бросаю взгляд на наручные часы: время только десять утра, а это значит, что меня ещё ждут процедуры и визит доктора Патрика. Но пока что решаю разобрать сумку. Лучевая терапия будет проходить примерно две недели, плюс-минус пара дней, а потому я не буду доставать и раскладывать все вещи. Только гигиенические средства, одежду при переводе в бокс заберут и я буду ходить в больничном платье. Либо могут предложить продезинфицировать одежду под УФ-лучами.
Пока что мысли и страх одиночества меня не догоняют, поскольку обычная палата разрешает посещения. По крайней мере, должна. Как оно будет на самом деле, ещё не знаю.
Расставив в тумбочку бутыльки с шампунем, гелем и умывающими средствами, сумку с одеждой ставлю вниз. Обычно в палатах, в которые меня заселяли до этого, были ванная и туалет, но здесь это располагается в коридоре. Значит, мне можно ещё и передвигаться по этажу.
На телефон приходит сообщение, и я сразу же хватаю его.
Гарри: Как ты?
Райли: На удивление, все хорошо. Чувствую себя как дома, но это пока не переведут в клетку.
Гарри: Ты в палате?
Райли: Ещё да, до трансплантации меня поместили в обычную палату.
Гарри: Ты справишься, я знаю это. Иначе ты не Райли Рессо.
Райли: Спасибо :)
Откладываю телефон в сторону, задумавшись о матери Гарри. Наверное, он сейчас переживает похожие чувства, иначе не стал бы даже писать. Приятно знать, что люди переживают за тебя. Не за твою проблему, а именно за тебя. Потому что пусть кто-то и не понимает всех чувств, которые приходится переживать, но зато они понимают, насколько сильно важно поддерживать. Зейн, Гарри... Я больше, чем уверена, что и Луи был бы того же мнения, если бы знал. Вот с ним я обошлась нечестно. Но сказать обо всем, когда я уже нахожусь в больнице и неизвестно, выйду ли отсюда, будет более разрушительным шагом для нашей дружбы.
Нервно вздохнув, снова тянусь за телефоном и открываю чат с Гарри.
Райли: Луи еще не знает?
Гарри: О чем?
Райли: Обо мне.
Гарри: Я ничего не говорил ему, если ты об этом. Ну, а если ты хочешь спросить, как дела обстоят у Зейна, стоит спросить у него самого.
Я даже не удивлена его ответу. Стайлс умеет хранить чужие секреты, за это я ему благодарна. Поэтому решаю сказать ему и о том, где Малик провёл ночь.
Райли: Сегодня он ночевал у меня.
Гарри: Я предполагал такой исход событий.
Ну и почему я не удивлена?
Забираюсь с ногами на кровать, печатая назревший вопрос.
Райли: Ты знал, какая у него будет реакция на моё откровение?
Гарри: «Знал» — громко сказано. Я скорее предполагал, но в целом да. Его реакция, учитывая то, что мы с пеленок дружим, была предугадана.
Райли: Спасибо.
Гарри: За...?
Райли: То, что настоял на моём признании. Без тебя этого не было бы.
Гарри: Слишком много благодарностей на сегодня. Давай когда вылечишься, скажешь в лицо?
Райли: Договорились.
Гарри: И позвони Зейну. Тебе это нужно, я думаю. Не меньше, чем ему.
Недолго думая, нажимаю на кнопку вызова в адрес Малика. Он всё равно задолжал мне парочку ответов.
— На связи, малышка, — едва ли проходит пара гудков, как Зейн отвечает. Однако, довольно быстро.
На моем лице расползается ухмылка, пока я собираю невидимые катышки с белоснежного покрывала:
— Как поживает человек, представившийся отцу моим парнем? Совесть не удавила?
Стараюсь сохранять бодрость голоса, но он предательски дрогнет, потому что разговаривать с ним по телефону и не увиливать очень непривычно. Еще я очень жалею, что не рассказала ребятам обо всем раньше, потому что быть открытой на расстоянии довольно сложно. Приятно и спокойно, но сложно.
— Вполне хорошо, а чем совесть провинилась, могу узнать?
— Совесть чиста, но не твоя.
А ещё я всё-таки продолжаю пользоваться умением недоговаривать.
— С чего бы? — в мягком голосе отчетливо слышно притворное удивление и даже капля возмущения. Держу пари, Зейн сейчас состроил самодовольное выражение лица.
— Нагло лгать чужим отцам и всё ещё ходить живым по земле — это нужно постараться.
— И в каком же месте я солгал?
— Ты не являешься моим парнем.
— Пока что.
В ответ грустно усмехаюсь. Так, что этот звук точно слышен через динамик Зейна.
Он упрямец. Самый настоящий, и уверена, это невозможно вылечить, просто сбросив пианино ему на голову.
Тяжело выдохнув, стараюсь не крикнуть на всю больницу.
— Вспомни наш разговор ночью: до тех пор, пока я не стану здоровой, мы не будем вместе.
Мы дали обещание в эту ночь, перекрестив его поверх ещё одним — не разрушать этот договор в одностороннем порядке. И Зейн прекрасно знает, что для меня значит его жест в сторону моего отца. Чтобы понравиться папе, Зейн пренебрег нашим разговором, моим мнением. В каком-то смысле это предательство, и оно очень злит и обижает.
Он не должен был так поступать.
— Я не бессовестный. Я дальновидный.
— Твоя дальновидность может закончиться так же, как и гонка при нашем знакомстве.
— В этот раз у тебя будет стопорящий рычаг, когда ты захочешь рискнуть жизнью, чтобы доказать обратное. Серьёзно, Райли, я не потерплю глупостей.
Повисает молчание: я злюсь на него за то, что он прав, и что мы оба понимаем этот факт, потому мне нечего сказать в ответ. Но он несколько обидел меня, хотя я не уверена, что могу назвать это обидой. Это похоже на чувство, когда в детстве тебя обещали сводить на аттракционы, а повели в кинотеатр на черно-белый фильм с субтитрами.
Я недовольна.
— Мне одновременно нравится и не нравится, что ты молчишь, потому я продолжу. Я уверен в том, что стану твоим парнем, а это значит, что должно быть плевать, какие обстоятельства сейчас нам не позволяют называть нам себя парой.
Эти слова больно колют сердце ржавым ножом, а ещё вызывают раздражение. Злость. Ярость. Малик невыносимо упертый, а ещё думает, что знает, чего я хочу. Когда он говорит об уверенности в том, что мы будем вместе, это значит, что он уверен в моем выздоровлении, а это равнозначно ткнуть пальцем в небо. Даже врачи не дают прогнозов, они просто пытаются.
Но один факт он верно подметил: я хочу, чтобы он стал моим парнем. Мне мешают обстоятельства.
Он не понимает: я хочу не приносить неудобств.
— Я не хочу привязывать тебя к себе, Зейн... — устало отвечаю я. Почему все эти выяснения отношений выматывают похлеще попыток разбить стену бумажными самолетиками?
— Хоть раз подумай о том, чего ты на самом деле хочешь и возьми это, черт возьми, наконец!
— Я не могу...
— Ты уже это сделала, когда мы познакомились. Ты смогла. С того момента я привязан к тебе эмоционально, Райлс. А то, что ты стараешься меня отвергать из раза в раз, вовсе не решает нашу проблему. Если ты считаешь, что не выйдешь из больницы, то почему прячешься, снова и снова забиваешься в угол, а не даешь себе право почувствовать? Чувствуй, люби, страдай. Живи, Райли, и перестань заботиться о тех, кто в состоянии это сделать самостоятельно. Не отталкивай меня, а посмотри наконец в коридор.
Вздрогнув от неожиданности, усмехаюсь и одновременно поднимаю взгляд с керамического пола в наполовину остекленную стену, ограждающую палату от коридора.
Зейн Малик стоит в больничном халате и ждет меня за стеклом. Он выглядит безупречно, как и утром. Только зачем-то причесался. Как на похороны.
— Выйди уже, милая.
На лице нет и капли усталости, в карих глазах вспыхивает заветное: «я скучал, скучаю и буду скучать», в ровной осанке полное отражение уверенности, в расслабленном наклоне головы мелькает улыбчивое: «И долго ты будешь пялиться?».
Да, долго.
Он делает шаг к окну, а я уже вскакиваю и бегу навстречу. До чего один лишь вид угрюмого черноволосого парня с безумно-красивыми карими глазами способен взбудоражить во мне все остатки прекрасного и счастливого. Может, он прав? Ведь врачи если не дают прогнозов, то хотя бы пытаются. Мы с ним пусть и не медики, но я связующее звено в этой цепи. Середина.
Пытаются врачи, пытается Зейн. Мне тоже нужно это делать, просто в обе стороны: выздоровление и отношения. Структурировать важно, но когда неизвестно, сколько точно времени осталось, нужно хватать от жизни всё. Пусть и неожиданно, и даже сумбурно.
Как сейчас, когда я стальной хваткой повисаю на шее Малика:
— Я согласна! — едва ли не выкрикиваю из-за распирающих чувств, средь острого запаха хлорки и медикаментов вдыхая самый прекрасный аромат на свете.
— До предложения руки и сердца рановато, не считаешь? Сначала тебе нужно выздороветь, — сильные и огромные руки обвивают талию со спиной и крепко прижимают к себе, раскачивая в стороны.
— Николас Спаркс бы оценил, — бубню ему в шею и следом отталкиваюсь, чтобы посмотреть на красивое лицо.
— Понятия не имею, кто это, но Мендельсону бы точно зашло.
— Прости, забыла, что ты у нас по композиторам больше, — дотрагиваюсь до жестковатых волос и решаю взъерошить их.
Когда челка взмывает вверх и придает Зейну более привычный (привлекательный) вид, по моим губам расплывается улыбка.
Тихий смех, отзывающийся трепетом моего сердца, дрожание груди, разливающее тепло в животе. Господи, я точно без ума от этого парня.
— Что ты здесь делаешь? — когда Зейн ставит меня на пол, я прихожу в себя и стараюсь мыслить более рационально. Меня едва ли успели прикрепить к номеру палаты, а Малик уже здесь.
— Захотел посмотреть на тебя, вот и приехал.
Я же говорю, упертый как осел.
— Как ты узнал, что посещаемость разрешена и что я в простом онкологическом отделении?
— Эм... Просто спросил? — Зейн больше отвечает, нежели спрашивает. Почему я сразу не подумала?
— Ну, пока есть возможность просто приехать и посетить, пользуйся. Правда, это продлится недолго.
— Сколько будет разрешено, столько и буду приезжать.
Оглянувшись в полупустом коридоре, издали замечаю доктора Патрика, уверенно направляющегося в нашу сторону. В руках планшетка с документами и списками, на носу вечные тонкие очки в прямоугольной оправе.
— Тебе пора, Зейн. Там мой врач, меня сейчас отправят на процедуры. А после мне нужнее будет отдых, прости.
Это извинение звучит горько. Так, словно меня насильно забирают у него — об этом я и говорила. Моё состояние всегда будет отражаться и на Зейне.
— Все в порядке, — успокаивает Зейн, крепко прижимая меня. — Я понимаю, созвонимся позже.
— Мисс Рессо, — приветствует доктор Патрик и переводит взгляд на Зейна, — и Мистер...
— Малик, — кивает Зейн. — Рад встрече, доктор Патрик.
Перекинув стопку бумаг, доктор даже не смущается присутствию Зейна и продолжает разговор. Почему я думала, что он выпроводит его, не нарушая медицинскую тайну?
— Полагаю, вы не против, если Мистер Малик будет в курсе ваших процедур?
Легонько кивнув, беру за руку довольно улыбающегося Зейна. Раз он хочет быть в курсе моей жизни, стать её частью не только на словах, хорошо.
Хорошо, думаю я, и кладу голову Зейну на плечо, слушая доктора Патрика.
Честно, как бы сейчас ни было важно услышать предписания, мой план лечения, я услышу это ещё очень много, бесчисленное количество раз, но в другие моменты Зейна не будет рядом так, как сейчас. Его тепло не будет касаться меня и окутывать полностью, я не почувствую древесный запах цитруса в своих легких. Я не буду ощущать его рядом физически, только ментально, и это будет мучительно.
Когда доктор заканчивает с речью, я даже не донимаю его вопросами, а лишь говорю, что увидимся в кабинете лучевой терапии в два часа. Посылая одобрительную улыбку Зейну, он уходит по другим пациентам.
— Значит, в два... — заговорщическим тоном тянет Малик, пока я играю с его пальцами. — Получается, нас есть ещё как минимум два часа.
— Хочешь украсть у жизни больше времени?
— Именно.
— И все же, как ты меня нашел, если процедура регистрации едва ли успела пройти?
— У них заранее для тебя была уготовлена палата. Ты ведь должна была госпитализироваться ещё несколько дней назад.
— Верно, — задорно хихикнув, поднимаю взгляд, чтобы посмотреть на Зейна.
Красивые черты лица, идеальные темно-карие, почти черные, глаза, легкая щетина, которая колется и щекочет во время поцелуев. Я действительно так влипла в него, что не знаю, как с этим бороться.
И, если честно, не хочу.
— И я рад, что ты попросила отсрочки.
Я тоже, правда.
— Как тебя впустили?
— О, я сказал, что являюсь твоим женихом.
Картинно закатываю глаза и шлепаю его по плечу. Хотя в этой ситуации он не искал выгоды или не пытался завоевать чье-то доверие. В этой лжи он хотел добраться до меня. И, если честно, мне это до невозможности приятно.
— Вот что люди называют ложью во благо?
— Да, но думаю, ты лучше меня знаешь, что это такое, — притянув к себе, Зейн целует меня в макушку.
Я понимаю, на что он намекает. Точнее, чуть ли не прямо говорит, что я это делала с самого первого дня. Он не упрекает, скорее, просто шутит. Несколько нелепо, но я не чувствую себя оскорбленной — Зейн понимает, как для меня было сложно всё это время.
Очень странно и по-непонятному спокойно видеть его в свете больничных ламп посреди больничного коридора онкологического отделения. Я не хотела впускать его в эту часть своей жизни — грустную, скучную и неопределенную, но он сам ворвался сюда, хотя в его праве было развернуться и оставить меня, чтобы не было больно.
Но, так уж вышло, я люблю бросать жизни вызов, а Зейн принимать его на себя. Поэтому мы здесь, среди хлористого запаха и белых халатов. И кажется, ничего неправильнее и, одновременно, правильнее в этой жизни быть не может.
Сейчас у нас есть два часа этой жизни для друг друга. А что будет потом, пока что не имеет значения.