Вернувшиеся воспоминания
Фрагмент из вернувшихся к Томасу воспоминаний*
Минуло два года с тех пор, как у Томаса отобрали имя.
Дни были заполнены тестами и уроками — математика, естествознание, химия, критическое мышление, — и такими задачками на сообразительность и выносливость, о существовании которых он даже не подозревал.Два года. Два года тестов и обследований. Постоянное наблюдение, уроки, еще раз уроки и головоломки. Очень много головоломок. А информации никакой.
Может, сейчас наконец что-то объяснят.
Томас проснулся бодрым и отдохнувшим. Вскоре после того, как он оделся и позавтракал, привычный распорядок дня нарушило появление незнакомой женщины. Сказали, будет «очень важная встреча». С кем, Томас спрашивать не стал. Ему было уже почти семь — достаточно, чтобы не всегда соглашаться со взрослыми. А еще за два года он понял, что ему так ни разу ничего и не объяснили. Выходит, узнать то, о чем не говорят, можно, если набраться терпения и внимательно ко всему приглядываться и прислушиваться.
Томас так долго жил в помещении, что почти забыл, что там, снаружи. Его мир состоял из белых стен, картин в коридорах, экранов с кучей цифр в лабораториях, флуоресцентных ламп, светло-серого постельного белья, белого кафеля в спальной и ванной. И все два года вокруг только взрослые и никаких, даже коротких, даже случайных разговоров с другими детьми.
А они в здании были. Время от времени он мельком видел девочку из соседней комнаты — они встречались взглядами, когда закрывалась ее или его дверь. Табличка с цифрами и буквой стала чем-то вроде ее имени, Тереза. Ему ужасно хотелось поговорить с этой девочкой.
Жизнь была неизмеримо скучна, а редкие свободные минуты заполняли старые фильмы и книги. Книг было много. Читать ему дозволялось без ограничений. Наверное, только благодаря огромной библиотеке он не сошел с ума. Уже больше месяца Томас с удовольствием читал Марио ди Санца, смакуя каждую страницу классических трудов, где описывалась жизнь, которую он уже с трудом понимал, но любил представлять.
— Сюда. — Женщина завела его в маленькую приемную, где у дверей кабинета стояли два вооруженных человека. — Советник Андерсон сейчас выйдет, — добавила она монотонным, как у робота, голосом и ушла, оставив Томаса разглядывать охранников.
Черная униформа, из-под которой выпирают бронежилеты, огромных размеров пушки. От всех охранников, которых Томас прежде видел, этих отличала большая надпись на груди. ПОРОК.
— Что это означает? — спросил он, указывая на странный логотип.
Ответом ему была едва заметная улыбка, а потом все тот же холодный взгляд. Два холодных взгляда. После долгого общения со взрослыми Томас осмелел и не боялся говорить, что думает, но по виду этих двоих было совершенно ясно, что к беседе они не расположены. Делать нечего — оставалось сесть на стул и ждать.
ПОРОК. Кто станет ходить с таким словом на форме?
Из раздумий Томаса вывел звук открывающейся позади двери. В дверном проеме стоял человек среднего возраста с черными, тронутыми сединой волосами и темными-претемными кругами под карими глазами.
— Ты, должно быть, Томас, — сказал незнакомец, безуспешно пытаясь придать своему голосу веселость. — Меня зовут Кевин Андерсон. Я — советник в этой замечательной организации. — Он улыбнулся, но взгляд его при этом не посветлел.
Томас встал, ощущая неловкость.
— Э-э, здравствуйте. — Что еще сказать, он не знал. В целом с ним обращались хорошо эти два года, однако его до сих пор преследовали воспоминания о Рэндалле, а в душе угнездилось одиночество. Он не знал, ни зачем он здесь, ни что от него нужно этому человеку.
— Проходи. — Советник отшагнул в сторону и повел перед собой рукой, будто сдергивая покрывало с таинственного приза.
В комнату его провожала все та же сотрудница. Она уже закрывала дверь, но Томас просунул руку в щель.
— Извините, — торопливо сказал он, — можно один вопрос?
По лицу женщины промелькнула тень сомнения.
— Вопрос? У нас... контролируемое учреждение. Прости. — Она покраснела.
— Тот человек... — Томас не знал, как правильнее спросить. — Советник Андерсон сказал, что скоро все изменится. Здесь много таких, как я? Детей много? Я встречусь с ними? — Зря, наверное, он размечтался. — Девочка, которая живет рядом... Тереза... я ее увижу?
Вздохнув, женщина посмотрела на него с неприкрытой жалостью. Потом кивнула:
— Да, здесь много детей. Сейчас важно то, что ты прекрасно проходишь тесты, поэтому скоро встретишься с остальными. Знаю, тебе одиноко. Мне очень жаль... Скоро все изменится. Обещаю. — Она начала закрывать дверь, но Томас снова ей помешал.
— Когда? — спросил он, стыдясь того, как жалко прозвучал вопрос. — Сколько еще я буду совсем один?
— Ну... — Женщина вздохнула. — Как я уже говорила, не очень долго. Может, год.
Томасу пришлось отдернуть руку, иначе ее бы прихлопнуло дверью. Он бросился на кровать, сдерживая слезы.
Целый год.
* * *
Доктор Левитт постучал в дверь ровно через тридцать минут и гораздо громче, чем требовалось. Томас давно уже позавтракал. Вот бы дали еще час, а лучше полдня. Или даже месяц. С этим незнакомцем никуда идти не хотелось. Будет Ужасно, если доктор Пейдж больше не появится. Доктор Левитт ничуть не изменился за полчаса — такой же лысый и понурый.
— Пойдем, — бросил он.
По коридору шли молча; Томас мечтательно посмотрел на дверь Терезиной комнаты. «31К». Он уже столько раз видел эту табличку. Вот бы открыть дверь и наконец-то поговорить с девочкой. И почему их держат отдельно от других детей? Не из вредности же? И как может доктор Пейдж в таком участвовать?
— Послушай, — сказал доктор Левитт, возвращая внимание Томаса к белым стенам и флуоресцентным лампам. — Я не очень-то приветлив был утром. Извини. У нас очень сложный проект сейчас, от него многое зависит. — Его натужный смех прозвучал, как кваканье лягушки под током. — В общем, я такой из-за работы.
— Понятно, — ответил Томас, не зная, что еще сказать. — У всех бывают плохие дни, — добавил он, забеспокоившись. Почему этот человек так нервничает? Не на нем же всякие опыты ставят.
— Да, — кивнул доктор Левитт.
Они вошли в лифт, и доктор нажал кнопку этажа, на котором Томас прежде не был. Девятого. Было в этом во всем что-то зловещее. Наверное, если бы рядом стояла доктор Пейдж, ему было бы спокойнее.
Лифт весело звякнул и открылся. Доктор Левитт вышел и повернул налево. Томас последовал за ним. Впереди стоял стол, за ним — стеклянные перегородки. Там мерцали огоньки мониторов и блестели какие-то инструменты. Похоже на больничные палаты.
Может, с доктором Пейдж все же что-то случилось, и они пришли ее навестить.
— А вы скажете мне, что будет сегодня? — спросил Томас как можно бодрее.
— Нет, — ответил Левитт. Потом, подумав, добавил: — Извини.
Они прошли мимо стола и завернули за стеклянную стену. Там снова оказался коридор со множеством дверей, а что за ними — непонятно. Снаружи какие-то медицинские мониторы. На каждой двери номер, а стены из матового стекла плотно занавешены.
В одной из комнат точно кто-то был — оттуда донеслись голоса, а потом раздался крик. Томас вздрогнул от неожиданности, однако шага не замедлил. Только когда эхо от крика смолкло, он обернулся.
— Иди-иди, — велел доктор Левитт. — Беспокоиться не о чем.
— Что там? — снова спросил Томас. — Что случилось...
Левитт схватил Томаса за руку — не больно, но крепко.
— Все будет хорошо. Поверь мне. Просто иди и все, мы почти на месте.
Томас послушался.
***
Они остановились перед одной из дверей, рядом с которой висел монитор, а на нем мелькали какие-то таблицы и графики, какие — Томас не смог разглядеть. Доктор Левитт посмотрел на экран, потом потянулся к ручке двери. И тут сзади снова закричали.
Дверь в конце коридора открылась, оттуда выковылял мальчик в больничной пижаме и с перевязанной головой. Под руки его поддерживали санитары. Шел он еле-еле, будто под действием каких-то лекарств, потом осел на пол, встал и попытался вырваться из рук санитаров. Томас замер, неотрывно глядя на мальчика. Тот упал, затем с трудом поднялся и, шатаясь, как пьяный, двинулся прямо к Томасу.
— Не ходи туда, — заплетающимся языком выговорил мальчик. Темноволосый, азиатские черты лица, примерно на год старше Томаса. Лицо красное, потное, а на повязке над ухом расплывается алое пятно.
Томас не мог произнести ни слова. Неожиданно между ним и мальчиком вырос доктор Левитт.
— Минхо, стой! — закричала санитарка! — Тебе нельзя...
Ее слова не возымели никакого действия.
Значит, Минхо. Теперь Томас знает имена хотя бы еще двоих детей. Мальчик врезался в доктора Левитта, будто вообще его не видел, и ошалелым взглядом уперся в Томаса.
— Беги от них! — прокричал он, вырываясь теперь уже из рук Левитта: впрочем, мальчику было не совладать со взрослым мужчиной.
— Что... — сказал Томас тихо-претихо. Потом громче: — Что с тобой сделали?
— В голову что-то засунули! — прокричал Минхо, буравя Томаса диким взглядом. — Обещали, что не больно, а мне больно! Куча врунов...
Он не договорил — санитарка вонзила ему в шею шприц, мальчик обмяк и осел на пол. Минхо тут же потащили обратно в палату, ноги его беспомощно волочились по полу.
Томас повернулся к Левитту:
— Что с ним?
Доктор заявил с каким-то странным спокойствием:
— Ничего, просто реакция на обезболивающее такая. Не о чем беспокоиться.
Похоже, это была его любимая фраза.