Клетка с тенью

* * *

— Вот, Кияз, ты постоянно «Женька-Женька», а про себя не рассказываешь. Странно это.

Махро огляделся, провожая взглядом пустеющий Скадовск. Сталкеры, пережив первый удар выброса, медленно разбредались по комнатам, раскидывали спальники. Ждать, когда фон станет нормальным, придется долго.

— Отчего же? — Кияз улыбнулся, потягиваясь. — Просто так в Зоне проводниками не становятся, знаешь ли. Ты, сразу видно, человек хороший.

Махро, поняв, что на собеседника не действует привычная схема пьяного разговора, вернулся к своему обычному тону. Странный проводник, не говорящий о себе ничего — явно то, что может заинтересовать. Жизнь в Зоне хоть и интересная, но судьбы тех, кто здесь оказался, были куда занятнее. Кияз на такую лесть не ответил, лишь улыбался.

— Тебя и вправду зовут Кияз? Слишком уж необычно для клички. Родное оно тебе или сам себе взял — не ясно. Понятно только, что клички к тебе не пристают. Животных, природу любишь. Даже сильнее, чем обычно это делают люди. Мутантов жалеешь. Значит, повидал какого-то несправедливого дерьма.

Кияз неоднозначно развел руками. Раскрывать свою жизнь до Зоны он не собирался. Там его больше нет, а здесь он просто проводник, и этого обычно достаточно.

— Женя тоже постоянно донимал меня этим, — сталкер улыбнулся, предвидя ответ.
— Опять твой Женька! — Сашка Махро тяжело вздохнул.

***

— Тебе Актау хоть что-то говорит? — хмыкнул я, застегивая куртку.

Зона недовольно бурчала первыми июньскими грозами, заливая нас косым дождем. Земля под ногами мерзко булькала, вспоминая свое речное прошлое. Мы подходили к Скадовску.

— Это же в Казахстане, — Женя вытер мокрый от дождя лоб.
— Ну, мой Актау был в Башкортостане, — я хмыкнул, проверяя, не сыреет ли боезапас.

Женя все еще хромал, но ходил уже сносно. Проткнутая нога напоминала о несостоявшейся кличке «Шашлык». Особенно сильно она любила это делать перед сменой погоды. Пока я прохлопывал карманы, Женя предупредительно проверил пару болтов. В Скадовске я хотел поменять нам броню — наша порядком износилась и не подходила для пути дальше. Тихий упорно хотел купить новые штаны, уже успев пожалеть, что сжег предыдущие, а последние сменные пришлось штопать.

— Так ты башкир, получается. Впереди чисто, — будто что-то осознав, сказал Женя, а потом добавил неожиданно: — Небо что-то странное.

Я поднял голову, жмурясь от летящих капель, и невольно выругался. Небосклон медленно затягивали алые тучи, нагромождаясь на грозовую серость. До Скадовска оставалось пару километров, и я не был уверен, что успеем.

— Шире шаг, — скомандовал я.

Женя послушно ускорился.

— Что такое? — запыханно крякнул он.
— Выброс, не болтай. Просто иди. И КПК слушай.

То-то не одной твари на пути мы не видели. Я наивно посчитал, что те спрятались от дождя, старый дурак! Женя понял мое волнение, стараясь не отставать. Все зависело от одного — где нас застанет оповещение. Если дойдем до перекрестка и его не будет — успеем добежать до первой волны. Если нет — придется забиваться в пещеру и, скорее всего, отбивать ее с боем у животных. Женя, пока мог, закинул в рот пару таблеток обезболивающего, не запивая. Нарастающее волнение било в мозг. А стоит ли вообще рисковать и рваться в Скадовск, если Котлеров может не добежать из-за банальной боли?
Дождь не добавлял шарма, слепя и стегая лицо, мешая высматривать аномалии. Шум приближающейся бури застилал уши. Но ведь КПК всегда орут так, что тик бьет. Выбросов я не боялся, а вот то, что Женя может его не пережить — еще как.

Мы пересекли перекресток, и оповещение пока нас не настигло. Осталось меньше километра — при нужде могли и долететь. Я лишь изредка оборачивался, проверяя Котлерова, понимая, что его корчит от боли даже сквозь ибупрофен. Если повезет, в Скадовске можно будет поискать заморозку или хоть что-то, что ему поможет.

Мы влетели в вечный ледокол под дружное пиликанье КПК. Зона уберегла нас, но нехило погрозила пальцем у носа. Я услышал этот знак, понял его слишком хорошо. Даже сейчас, оглядываясь на год назад, вижу: каждый выброс, что заставал меня у Скадовска, был предупреждением поумерить пыл.

Котлеров от усталости грохнулся на пол, как только приметил тихий и свободный угол, прижимая к груди саднящую ногу. Мышцы только начинали восстанавливаться, и после такой нагрузки выли невероятно сильно. Я плюхнулся рядом, протянув флягу. Нас приветливо втолкнули в одну из многочисленных комнат-отсеков Скадовска, чтобы не толпились в проходе, так что мы могли поваляться.

— Что это такое? — прохрипел Женька, забывшись и стягивая с лица бандану.

В полутьме слабого свечения лампы у койки он казался измученным. Я видел его без банданы лишь раз, и то случайно. Но сейчас, вблизи, понял, насколько у него детское лицо. Я уверился, что он точно болен чем-то серьезным, вроде недостатка гормона роста. Лицо без бороды и усов, которые он, судя по всему, умудрялся гладко выбривать, только подтверждало эту мысль. Несмотря на нагрузку, лицо Котлерова было бледным, иссушенным, щеки впали. Но мимика добавилась, и я понял, что не только глаза у Тихого говорящие. Он оказался тем самым человеком с субтитрами на лице. Ухнул гром, мелкая дрожь пробежала по полу. Женька болезненно застонал.

— Выброс, — повторил я. — Это как огромная радиоактивная волна. Те, кто останется не под прикрытием, считай, труп.
— Получается, это альфа и бета излучение? — неожиданно блеснул знаниями Тихий.
— Если мы здесь в безопасности, то да.

Я никогда не задумывался о природе выбросов, об их физической сути. Ясно было одно: реакция крылась в рептильном мозге. Спрятаться, убежать, забиться в дальний угол. Будто Зона играет в прятки на выживание. Ведь достается всем, разве только аномалии гуще и злее становятся. Бухнул еще один раскат, сильнее прежнего. Люди на Скадовске нервно загомонили, забиваясь и зазывая тех, кто еще не зашел внутрь. Топот ног вторил грохоту снаружи.

— Будто Зона из раза в раз проигрывает аварию, — тихо проговорил Женя, отпивая из фляги воду.

Я посмотрел на него удивленно. Впервые Женя заговорил о ЧЗО как о чем-то живом, имеющем разум. То ли мои размышления въелись в его мозг, то ли вид приближающейся опасности, когда Зону лихорадит, подсказал ему эту идею.

— Она будто в вечной петле самоповторения своих же мучений и своего же рождения. Как мать и ребенок одновременно, — выдохнул Тихий.

Я протянул руку, касаясь его лба. Кожа была холодной от дождя и липкой от пота. Я испугался, что его бьет лихорадка, но это было не так. Он был в сознании, просто, по всей видимости, слишком впечатлился горящим небом.

— Не думал об этом, — вздохнул я, признаваясь. — Выброс может быстро пройти, может гулять сутками. Так или иначе, мы тут задержимся. Менять амуницию, говорить. Людей тут много, и все мы в одной лодке. Буквально.

Женя хмыкнул, жмурясь от ноющей боли в ноге. Я понял, откуда у меня это странное, по-отечески теплое к нему чувство. Он слишком много делал хорошо для такого зеленого и слабого парня. Его упрямству и упорству хотелось только способствовать. Я едва ли знал кого-то, кто так переживает за семью, так готов рвать за нее жилы. Тихий, будто прочитав мои мысли, повернулся, отдавая флягу:

— У тебя есть кто-то там, за пределами Зоны? В Башкирии?
— Никого, — честно ответил я. — Мой Актау вымер под ноль. Хотя, и не совсем Актау. У этого места даже названия нет.
— А зачем сюда пришел? — Женя потянулся надеть бандану, но передумал. Видимо, без нее легче дышалось.
— Искал место, где могу быть нужным. Раз у себя не справился.

Мысленно я поругал себя за искренность. Говорить о том, что произошло, не хотелось. От того, что было до момента, как я назвал себя сталкером, осталось только имя. Здесь же, в Зоне, я потерял ход времени. Десять лет? Пятнадцать? Не помнил, сколько весен встретил тут, будто вместе с Зоной, как сказал Женя, проживал свое мучение и свое рождение.

— Пожары? — негромко уточнил Тихий.

Я понял, что он не уймется, и зря надеялся покормить его и уложить отдыхать. Мы оба вымотались, и пара часов сна не повредила бы ни поискам, ни походу.

— Браконьеры, — зло шикнул я, не понимая, почему вдруг так спокойно говорю об этом. Вечер искренности: Женя показывает лицо, а я — прошлое?
— Ты поэтому за мутантов так... Чтобы их лишний раз не убивали? — Женя за разговором постепенно забывал о ноге, или таблетки наконец подействовали.
— Они не только животных, — выдохнул я. — Они и местных, твари. Охотиться им мешали.

Я почувствовал, как Женя вздрогнул. Он сочувственно положил руку мне на плечо. Это было не больно, и яркие картины прошлого не обожгли память. Все прошло, а я сбежал, не в силах что-то изменить. Здесь, в Зоне, прошлая жизнь у леса, вдали от врачебной помощи, помогла быстро освоиться. Повадки мутантов не отличались от повадков диких зверей. А люди... Люди за меньшинством оставались нормальными и искренними.
Я почувствовал, как Женя ткнулся лбом в мое плечо, будто не зная, как выразить сочувствие. Я не знал, какие картины нарисовала ему фантазия, и лишь мелко почесал его по макушке. Волосы порядком отросли, и теперь вместо куцего хвостика была хоть и мокрая, но грива.

— Прочешись, а то уши простудишь, — хмыкнул я.

Но Женя не ответил. Видимо, испуг, боль и накал эмоций выбили его из сил в секунду. Я осторожно потряс его, но тот не отозвался. Укладывать на койку в мокром костюме, как и раздевать, я не решился. Попытался заснуть, но глухой рокот выброса не давал, возвращая в сознание. Так мы и просидели часа три, а то и четыре, пока Женя не проснулся.